– Прокурор, говоришь, – Сергей аккуратно прикрыл за собой дверь, – я подумаю.
– Долго ты, – часовой взял предложенную папиросу, засунул в карман, – а сказал, что мигом.
– Да этот Матюшин заставил меня письмо вслух читать, – Травин протянул ещё одну. – А я с чтением не очень-то, знаешь, вот и задержался.
– Вот изверги, – красноармеец и вторую спрятал, – так и норовят над простым человеком свою образованность показать. В следующий раз не пущу, имей в виду, а то шастают всякие.
Сергей пообещал ему больше не шастать и через десять минут был дома.
– Паша не появлялся, – отрапортовала Лиза, она выглядела получше, хоть и кашляла. – Заходил Васька, жаловался, что их опять хулиганы заставляли побираться у церкви, тётя Нюра принесла яйца и молоко, сказала, расплатиться можем и на неделе, а дядя Прохор притащил кусок сома, я уху поставила в печь томиться. Уроки я сделала, теперь гулять хочу. А ещё дядя Фомич приходил, тебя спрашивал, грустный он какой-то. Наверное, пилит его Варвара. Я на минутку выгляну на улицу, ладно?
– Закутайся хорошенько. Фомич что ещё сказал?
– Что в бане его не будет сегодня. Велел передать, что поговорить хочет, если вдруг появишься, он на работе до самого вечера.
Травин с сомнением поглядел на часы, потом – на толстые папки с исписанными листами. Мухин просто так не стал бы просить, с другой стороны, солнце только перевалило за полдень, и до вечера времени было навалом. Сергей разложил папки на столе, посмотрел на них, потом снова на часы и принялся за чтение.
Оторвался он только в четыре, в принципе, многое из того, что содержалось в делах, он уже знал, часть информации ему была не нужна, к примеру, отношения директора ломбарда и мадам Конторович, но некоторые листы он откладывал и прочитывал второй раз. Ясно было, что в деле Сомова нет многих подробностей, например, почему за ним организовали слежку и как нож попал в камеру. К этому эпизоду у Лессера возникло множество вопросов – буквально, вопросительные знаки, обведённые в кружочек, были щедро разбросаны по листам допросов, свидетельских показаний и отчётов. К слежке Сомова вопросов не было, значит, тут следователь был в курсе событий. А Травин – пока нет.
Дело Екимовой тоже содержало больше вопросов, чем ответов, Сергей хмыкнул, читая собственные слова, сказанные в камере наедине с Лакобой, а потом задумался, просмотрев протокол допроса самого Лакобы. Вытащил из дела записку, приколотую к отчёту криминалиста, сравнил с объяснительной, скрепил их вместе. На отчёте печатными буквами написал, что стиль изложения в записке не совпадает с образцом.
Матюшин на каждого из получателей писем завёл отдельный опросный лист, все показания, как он и сказал, ничего нового на маршрут Екимовой не проливали. Следователь и Черницкую опросил, та повторила то, что сказала Сергею. И еще – у Максима, оказывается, были бабушка и дедушка по отцовой линии, они жили в Изборске, который оказался на территории Эстонии, сын Черницкой каждое утро субботы приезжал к матери на поезде и в воскресенье уезжал. Сергей сделал пометку, значит, когда Екимова отдавала «Мурзилку», мальчика дома не было.
Никому, кроме докторши, Екимова про десятого адресата не говорила, к первому зашла в семь тридцать, из дома одиннадцать вышла в начале девятого. Читатель «Лаптя» рассказал о соседях-спекулянтах, а женщина, которую он встретил на кухне, описала самого Травина как личность крайне подозрительную, возможно – грабителя или убийцу.
К опросу Савушкина была подколота справка из радиообщества и разрешение на радиопередатчик, выданное предшественником Травина, радиолюбитель не поленился вспомнить, что продал гостю ламповый приёмник, и особенно напирал на то, что разрешения у почтальона на приёмник не было, а имени и фамилии его он не знает, и очень просит их уточнить.
Савушкин также вспомнил, что Глаша по ошибке отдала ему сначала не тот конверт, кому именно от предназначался, он не знал, потому что почтальонша сразу обратно его забрала и выдала нужный. Радиолюбитель только первую букву фамилии разглядел, вроде как «Т» или «Г», и то, что адрес псковский, на Алексеевской. Тут Матюшин написал карандашом «Герасимов, осв. 25/03», указал адрес и обвёл надпись кружочком, поставив восклицательный знак, но потом зачеркнул. Дальше стояли ещё семь адресатов на «Т» и «Г», которые жили на Алексеевской улице и чем-то отличились, последняя фамилия, Тимченко, удостоилась второго восклицательного знака, тоже зачёркнутого. Похоже, всех новых подозреваемых Матюшин опросил, только протоколы не составлял.