Парень зашёл в больничные ворота, остановил спешащую медсестричку, сделал жалобное лицо, показывая пакет, та погладила Пашку по голове и скрылась за дверями больничного корпуса. А через пять минут оттуда же вышел мусор поганый, который его в камере подставил, в пижаме и сандалиях. Пашка отдал ему пакет, получил подзатыльник и, довольный, направился обратно. Там-то его Митрич и перехватил.
– Ой, – вскрикнул паренек, когда цепкие пальцы ломщика ухватили его за ухо, – больно, отпустите. Вы кто такой?
– А то ты не знаешь, – Митрич сжал ухо ещё сильнее. – Ты что, падла, довольный такой?
– Так ты живой, дядя Митяй, – Пашка осклабился, – а я думал, помер уже, говорили, утонул ты в речке, когда от легавых тикал. Ты руки-то свои убери, а то сейчас заору, и прибегут тебя вязать.
– Ах ты гнида, – Сомов даже опешил, – я ж тебя кормил, поил, как за сыном приглядывал.
– Да пошёл ты, дядя, куда глаза глядят, – Пашка отступил на шаг, потирая красное ухо. – У меня теперь другие товарищи, сиротину не обидят. А ты других дураков поищи, может, сыщутся такие. И вообще, времени балакать с тобой у меня нет, я теперича, дядя, поручения выполняю, а не побираться хожу. Тута, кстати, вспоминали тебя, мол, должок за тобой, дело похерил, а балабаны унёс, так неплохо бы ответить.
– Смотри, скажешь кому, – Митрич распахнул полу пиджака, показал топор. – Язык быстро укорочу.
– А ты меня не стращай, у меня теперь своя жизнь, свободная. Покедова, дядя, чтоб ты сдох.
Пашка лукавил, свободной жизни у него никакой не было, Фома держал парня на коротком поводке, но уж очень велика была обида на родственника, который давал ему гроши, а сам вон какие богатства припрятал. Только говорить он этого вслух не стал, чего зря слова переводить, разошлись, значит разошлись.
– Жизнь, она по своим местам всё расставит, гадёныш, – прошипел в спину уходящему пареньку Сомов. Плохого он Пашке вроде ничего не делал, заботился даже, когда сеструха померла, делу воровскому учил, приютил в Москве, иногда даже чуть ли не за семью считал. Но вон какой волчонок подрос, на кровь родную наплевал, стоило Сомову без всего остаться.
Встреча с племянником Митрича разозлила, тут ещё рана приоткрылась, и через стежки просачивался дурно пахнущий гной, а главное – он видел Юткевича, довольного жизнью, а через этого легавого все неприятности Сомова и случились. А раз такое дело, посчитаться было бы неплохо, только темноты надо дождаться.
Наденька Матюшина вышла на смену пораньше, подменить другую медсестру, у которой ребёнок заболел, и не пожалела, ведьма Черницкая была явно не в духе. Говорили, что она с утра рвёт и мечет, другие врачи, и не только её отделения, ходят по стеночке, Иноземцев так вообще под капельницу лёг, а главный врач товарищ Гиннер заперся в кабинете и никого к себе не пускает.
Для верности она перепроверила, спросила, придёт ли Сергей Олегович на процедуры, докторша зашипела и нагрузила Надю работой по самую голову. Это означало, что с Серёженькой Травиным у них всё нехорошо, пробежала наконец между ними чёрная кошка.
– Казимир Фадеевич, выписывают вас завтра, – сказала она Юткевичу, – только если вы уж решите и дальше тут лежать, сегодня к Елене Михайловне не ходите, она сердится.
Это она для важности сказала, не было ещё и восьми вечера, как Черницкая сорвалась с места и куда-то умчала.
– Да я и сам просить собирался, – Юткевич пил чай, зачерпывая его из стакана ложечкой. – Рана на груди благодаря вашим стараниям затянулась, чего дальше койку занимать и внимание от других больных оттягивать.
Юткевич выздоравливал в четырёхместной палате, остальные три кровати были свободны, и очереди из больных не наблюдалось. На столе у него лежал журнал «Вокруг света», раскрытый на очередной главе романа «Человек-амфибия». Надя выключила в палате верхний свет, напомнила больному, что в десять у него укол, и ушла. Агент угро накрылся одеялом – сквозь приоткрытое окно дуло холодом, и задремал. Сны Юткевичу снились нехорошие, он иногда и понять не мог, где собственно сон, а где явь, и потому фигуру, появившуюся в окне, принял за очередной кошмар.
Кошмар тяжело слез на пол, в руке у него был нож. Он навис над агентом, прижал лезвие к горлу. Юткевич проснулся окончательно, спохватился – под подушкой лежал наган, но тянуться к нему поостерёгся.
– Не озорничай, господин хороший, – пришелец чуть повернулся, и Казимир узнал в нём сбежавшего Сомова.
– Чего тебе надо? – голос у Юткевича был хриплый, горло саднило, хотелось пить.