Но стоп, стоп, стоп… Это уже вторая часть подключалась. Что значит «заставил»? Он не заставлял. Руку на живот положил – и то с разрешения. Всё остальное Макс сам решил сделать, а Слава просто его не остановил.
Да какая разница? Сам, не сам… Макс поддался, потому что влюблён, а он, Слава, воспользовался, как последний подонок. А теперь ещё надеется дружбу сохранить после этого. Отблагодарил, блин, за литры апельсинового сока и манной каши…
Думая об этом, Слава иногда косился на Макса: тот, отвернувшись, смотрел в окно, но Слава слышал приглушенные всхлипы время от времени. Черт.
Когда он остановил машину возле дома Макса, в нём проснулась еще одна часть, третья – взращённая Крисом. Она проснулась и сказала: «Да, ты был не прав. Ты поступил плохо и неудобно. Можешь извиниться. Но больше ничего делать не нужно, разреши себе таким для него остаться: плохим и неудобным. Разреши себе его расстроить. Не подстраивайся под его обиду».
Жаль, что она проснулась слишком поздно. За полсекунды до этого Слава, пытаясь выкарабкаться из-под невыносимого чувства вины, выпалил:
- Макс, это было не по приколу. Я люблю тебя.
Почти 15 лет. Лев [45]
На бледном лице проступали мелкие капли пота, дыхание было прерывистым, судорожным и частым. Пациент поступил в сознании, но недоступным для диалога: Лев пытался установить зрительный контакт, но парень проваливался в беспамятство и ускользал от его вопросов.
Не теряя времени, он обратился к новенькой медсестре:
- Сопровождающие есть?
- Вроде кто-то был.
- Спросите про хронические заболевания, приём препаратов и алкоголя, аллергии.
Яна выскочила в коридор, Лев остался один на один с Дарьей Викторовной – вторая медсестра-анастезист, с которой за десять лет они прошли весь свой профессиональный путь на пару.
- Ангиокат, - попросил он.
Нужно было восстанавливать кровопотерю.
За считанные секунды подготовив катетер, она потянулась к руке пациента, и они оба – и Лев, и Дарья Викторовна – замерли, заметив крашенные в кислотно-желтый ногти. Доли секунды и игла вошла в вену – заминка, которую можно было бы и не заметить, если бы они с медсестрой не переглянулись. Парень на операционном столе дернулся и простонал.
- Фентанил, триста.
- Фентанил, триста, - повторила медсестра, потянувшись к ампулам.
В операционную пожаловала хирургическая бригада – Борис Глебович, главный хирург областной больницы, величаво прошел к операционному столу в окружении ассистентов и медсестер, как в сопровождении свиты. Оглядев пулевое ранение в груди, он не без удовольствия отметил: - Интересный случай. А что произошло?
Никто не знал.
Яна прибежала обратно в операционную и отчеканила:
- Ничего не принимал, аллергий нет, но есть ВИЧ.
Команда врачей напряженно переглянулась. Лев заметил, как Дарья Викторовна бросила взгляд на крашенные ногти – он и сам на них ещё раз посмотрел.
- Ясно, - выговорил он и кивнул Дарье. – Маску с севораном.
Сам он, тем временем, начал готовить интубационную трубку для подключения к аппарату ИВЛ.
Установив ларингоскоп, он принялся вводить трубку в трахею, и Яна пикнула под руку: «Осторожней!». Лев расценил это как просьбу быть осторожней с пациентом, но, когда Борис Глебович занялся своей частью работы и начал оперировать, она пикнула и ему: «Осторожней!». Лев понял: осторожней с биологическими жидкостями.
Операция длилась больше четырёх часов, и всё это время Лев провёл в предельном напряжении: пуля задела сердце, хирург пробирался к ранам, в любой момент могла случиться остановка или открыться обильное кровотечение. Но дело было не в этом – не в критичности ситуации (критичностью его уже давно не напугать) – а в крашенных ногтях, в фоновом вопросе: «А что случилось?», и в ответе, которого Лев не знал наверняка, но о котором догадывался. Он увидел в этом парне Славу.
Как же нелепо: месяцами искать его в Тахире, в чужих карих глазах, в чужом смуглом теле, а найти на операционном столе, в бледном двадцатилетнем юноше со спутанными от крови волосами. Он был совсем не такой, как Слава – зеленоглазый, светловолосый – но его хриплое дыхание, сочащаяся кровью рана на груди и кислотно-желтый лак в следах крови как будто кричали: «Вот он! Ты искал его повсюду, так теперь смотри!»
Пока шла операция, у него было четыре часа безызвестности, во время которых он мог тешить себя самоуспокоениями: «Дело не в ногтях. Кто бы стал стрелять из-за ногтей? Полная хрень. Может, это бытовая ссора. Может, он должен кому-то денег. Может…»
Вот о чём он думал. А ещё нужно было думать о поддержании наркоза и о риске остановки сердца.