— Максим — мой гость, так что мне решать, когда ему уходить, — невозмутимо ответил Слава.
Он, конечно, тоже хотел, чтобы Максим ушёл, но сохранить родительский авторитет было важнее.
— Нет, не тебе! — Мики начал срываться на крик. — Не смей его сюда приводить!
Слава растерялся: он ожидал, что Мики расстроится, нахамит, может, расплачется, но не ожидал такого императива: «Не смей». Макс искренне возмутился:
— Почему он с тобой так разговаривает?
Мики принялся орать на него:
— А ты вообще не лезь! Зачем ты сюда пришёл? Думаешь, мне нужен ещё один батя? Считаешь, у меня их мало?!
Макс разулыбался на словах про «ещё одного батю» и шутливо спросил у Славы:
— Может, он пьяный?
Слава хотел было с этим согласиться: «Скорее всего», и заодно сразу извиниться за Микино поведение, но сын одним махом избавил его от всех этих формальностей. Кинувшись вперед, он заехал Максу по челюсти, и Слава устало успел подумать: «Ну вот, теперь ещё больше извинений», а потом Макс ударил Мики в ответ, и Слава возликовал: «Наконец-то!». Не в смысле, что наконец-то Мики ударили, а наконец-то Макс сделал что-то такое выходящее за рамки, что можно будет распрощаться с ним без всех этих многочасовых разговоров о том, кто был прав, а кто не прав.
Но когда Мики, не удержавшись на ногах, полетел лицом в косяк, Слава забыл, как обрадовался: на смену всем чувствам пришла одна большая всепоглощающая родительская тревога. Мики выпал из коляски.
Он, отодвигая Макса в сторону, метнулся к сыну.
— Какого хрена ты делаешь?
— Он меня первый ударил!
Слава присел над Мики, взял его лицо в свои ладони: с правой стороны, возле глаза, была глубоко рассечена кожа и текла кровь.
— А если бы ты его без глаза оставил? — холодно спросил Слава, оборачиваясь на Макса.
Тот равнодушно пожал плечами:
— Ну, не оставил же. Я не планировал, что он будет падать лицом в косяк.
Слава, поднявшись, повернул в гостиную – там, в кухонной зоне, в шкафчике хранилась аптечка. Пока он искал перекись и ватные диски, Макс крикнул ему:
— Слушай, он просто манипулирует тобой!
Это напомнило Славе о Льве – о худшей его версии – и, возвращаясь в коридор, он буркнул Максу:
— Лучше уйди.
— Уйти? — удивленно переспросил тот.
— Я вроде ясно сказал, — стальным тоном ответил Слава.
В раздражении он перевернул перекись на диск, смочил и прижал к ране на лице сына, не размениваясь на нежности. Мики зашипел и жалобно заойкал.
Макс, помявшись позади, осторожно спросил:
— Мы ещё увидимся?
— Нет, — быстро ответил Слава.
— Ну, может, и к лучшему, — со вздохом сказал Максим. — Раз у тебя такие гены.
Когда дверь за спиной хлопнула, Славе стало легче – на долю секунды, пока он не вспомнил, что с Мики тоже предстоит разобраться. Ему хотелось сесть рядом, прислониться спиной к стене и расплакаться: ну, почему так – только решится одна проблема, как сразу появляется другая?
Тогда он даже не догадывался, что через какую-то минуту проблема, из-за которой он был готов расплакаться, раздуется до невероятных масштабов. Тогда он думал, что Мики просто пьяный. Всего лишь пьяный.
— Мики, что с тобой не так? — спросил он, залепляя рану пластырем.
— Это с тобой что не так? Все твои мужики распускают руки, не замечал?
— Вообще-то ты сам его ударил.
Слава не знал, что говорить. Вокруг был хаос, а в мыслях – ещё хуже, он не успел решить, кого считает больше виноватым, и потому отвечал первое, что приходило в голову.
— Да потому что… — плаксиво начал Мики, но запнулся: — Какого хрена вообще? Зачем ты его сюда привёл?
Он вскинул на него обиженные глаза – огромные, как два черных диска – и Славу пронзила тошнотворная догадка: это был не алкоголь.
— Это моя квартира, я могу приводить сюда, кого захочу, — деревянно ответил он, едва заметно – чтобы не спугнуть – оглядывая сына.
— Нет, не можешь! — капризно возразил он. — Боже…
Мики закрыл лицо ладонями, и Слава заметил, как тонкие пальцы трясутся в лихорадочном треморе. Славу начало затягивать в бездну отчаяния: он несколько дней привыкал к мысли, что сын может напиться, но ни разу не подумал о наркотиках. Он вообще никогда об этом не думал, даже в рамках сумасшедшего родительского беспокойства, когда переживаешь обо всём подряд: о беременности, раннем браке и «он, наверное, никогда не будет работать», даже тогда он не думал о наркотиках. Ни в одном страшном сне не видел таких сюжетов. Разве это не про других мальчиков и девочек? Разве он не учил его, что наркотики – это плохо? Разве не рассказывал про разрушительные примеры знакомых? Разве он настолько плохой отец, что у него мог вырасти наркоман?