Правильный ответ: не тот, который давал Лев.
Слава закивал:
- Я согласен. Мне правда нужна помощь.
Макс вздохнул, протянул руку и несмело коснулся Славиных пальцев. Те были мокрыми и холодными от слёз.
- Тебе отдать бусы? – негромко спросил он.
Слава снова закивал, улыбнувшись.
Макс поднялся, обогнул стол и остановился позади Славы. Перед глазами пролетела синяя полоска бус, прохладный бисер коснулся шеи и Макс закрепил застежку где-то на затылке. Затем, наклонившись, он обхватил Славу за плечи и поцеловал в волосы. Слава обхватил его руки в ответ.
Почти 15 лет. Лев [35]
Он сидел на кухонном полу, пьяный, с бутылкой Джима Бима в руках; рядом стояла металлическая собачья миска, сама собака лежала, устроившись у него в ногах. Он только что записал пьяное голосовое сообщение Славе с объяснениями в чувствах, и был уверен, что это самое искреннее, самое трогательное, самое приятное, что он вообще когда-либо ему говорил. Теперь же пытался дополнить своё послание словами: «Я тебя люблю», и злился, что промахивается мимо клавиш, что нажимает на «ю», а оно не жмётся, или вместо неё жмётся «б», и стирал, начиная заново, и уже был готов расплакаться от этой беспомощности, но Сэм время от времени приподнималась с его колен и тыкалась мордой в грудь или шею, и это почему-то успокаивало.
Ещё за день до этого он думал, что прекратит пить.
За день до этого он проснулся воскресным утром в Петербурге: его разбудила Юля и потребовала заплести ей косички. Лев буркнул, что не умеет, но та настаивала:
- Умеешь! Мне мама рассказывала! Ты ей заплетал! Давай, не ленись! – она потянула его за руку, вынуждая сесть, и сунула в ладонь две шелковые резинки в виде бежевых бантов.
Лев растеряно оглядел их, посмотрел на племянницу и сказал:
- Нужна ещё расческа.
Он заплел ей две неравные по толщине косички с торчащими в разными стороны прядками волос («Давно не практиковался», - объяснил он), но девочка всё равно была в восторге и побежала хвастаться маме – «Посмотри, что сделал дядя Лев!». Лев услышал, как Пелагея изобразила изумление и сообщила, что ей «никогда не достичь такого мастерства».
Когда он уходил – заранее, потому что ещё планировал заскочить к Кате – они прощались в коридоре не меньше получаса: Юля висела на нём и просила остаться жить с ними. Иногда подключала к этой дискуссии своих родителей:
- Пап, можно оставить Льва у нас?
Пелагея прыскала:
- Он тебе что, домашнее животное?
- Хищное, - невозмутимо отвечала девочка. – Лев – хищное домашнее животное!
- Тогда уж дикое, - поправила Пелагея.
Лев неодобрительно глянул на сестру, как бы спрашивая: «Мы всё еще обо мне?»
- Лев – хищное дикое домашнее животное, - исправилась Юля. – Давайте его оставим.
Тогда неожиданно вмешался Рома. Неожиданно – потому что Лев вообще мог по пальцам посчитать моменты, когда они с мужем сестры о чём-то разговаривали. Казалось, бедного гетеросексуального Рому приводил в ужас и Лев, и вся их семья, поэтому на совместных мероприятиях он терял дар речи, становился в сторонке и помалкивал.
Но тут он, отцепляя дочь от Льва, сказал:
- У дяди Льва есть своя семья. И ему нужно с ней разобраться.
Рома улыбнулся ему, а Льву показалось, что это не для Юли было сказано. Для него самого.
Распрощавшись, наконец, с племянницей, Лев направился по старому-доброму маршруту к Кате, квартиру которой всё ещё мысленно ассоциировал с притоном Камы.
Он не был у Кати больше десяти лет, а её дочь видел новорожденной только на фотографиях, которые Катя с разной регулярностью отправляла ему в мессенджерах в первые месяцы материнства. Лев эти снимки воспринимал исключительно как тренажер по подбору синонимов: «Какая милая», «Какая красивая», «Похожа на тебя» и беспроигрышный вариант – «Прелесть». Если в конце каждой фразы подбирать разные эмоджи, будет казаться, что не повторяешься.
Дома у Кати пришлось в четвертый раз изложить свою историю возвращения в Россию. Он хотел умолчать про удар и инцидент в домике в брачную ночь (с Пелагеей, как и с Кариной, например, умолчал), но от Кати почему-то тяжело что-то скрывать – она так пронзительно смотрит, будто видит его насквозь – и он нехотя вывалил всё, вообще всё, даже про свои проблемы с алкоголем.
Он говорил, сидя за столиком на кухне, а Катя стояла спиной к нему и заваривала чай. Руслана, её шестилетняя дочка, крутилась неподалеку, время от времени подходя ко Льву со словами: «Смотри, что мне вчера в киндере попалось» или «Смотри, что ещё у меня есть!». Лев отвечал девочке точно также, как когда-то её матери («Какая прелесть!»), и возвращался к монологу о своих несчастьях. Каждый раз, когда Руслана пыталась забраться к нему на колени, он усаживал её, а Катя, заметив это, снимала дочь обратно и говорила «не лезть к дяде Льву». На пятый раз он начал подозревать, что в этом кроется нечто большее, чем забота о его границах, и спросил, с недоверием глядя на Катю: - Почему ты не разрешаешь ей ко мне подходить?