- Может, завтра…
- Опять?
- Нет! Я имел в виду… Может, завтра сходим погулять?
Лев прыснул:
- Что сделаем?
Тахир нервно заткнул рубашку за пояс и буркнул:
- Неважно.
Когда он уходил, Лев перешёл на русский, сказал ему вслед: «Гуляй». Надеялся, что Тахир не поймёт. И в то же время хотел, чтобы он понял.
На завтра у него были другие планы.
Одевшись, он собрал пустые бутылки и поставил их на кухне возле мусорного ведра. Мимоходом насыпал корм в собачью миску и потрепал Сэм за ухом.
- Надеюсь, ты никому не расскажешь обо всём этом…
Когда приходил Тахир, Лев запирал спальню и не позволял собаке зайти внутрь. Ему почему-то казалось, что она всё поймёт: поймёт, что он привел в свою постель чужого человека, и будет лаять, и осуждать, и смотреть неотрывно своими грустными собачьими глазами. Он не был готов столкнуться с осуждением.
Следующим днём, после работы, он зашёл к Антонине Андреевне.
Так теперь повелось: он предлагал помощь – что-нибудь подкрутить, прибить или починить – она отказывалась, он настаивал, она соглашалась, он приходил вместе с Сэм (они со Славиной мамой привязались друг к другу), и, пока женщины обнимались на диване, он оказывал услуги плотника и электрика, потом Антонина Андреевна его кормила (в какой-то момент Лев поймал себя на том, что ест только у неё – раз в день или даже в два дня, а остальное время – пьет), а за обедом они, как правило, разговаривали о Славе. Лев жил этими моментами: когда можно будет о нём послушать. Что угодно. Любую ерунду, любую сюсипусичную историю о первых шагах, любую мамскую хрень про ветрянку – он хотел все эти истории.
Иногда Антонину Андреевну по-старушечьи переклинивало и вместо Славы она начинала говорить о Мики – каким был он, каким были его первые слова, как смешно торчали его волосы по сторонам. Лев об этом тоже терпеливо слушал, напоминая себе: «Это мой ребёнок. Это тоже важно», но сам ждал любой возможности соскочить с темы и снова что-нибудь спросить о Славе.
Он презирал себе за это. Он презирал себя, когда, отвечая на Микины звонки, надеялся, что сын будет не один, что вместе с ним на экране появится Слава (с тех пор, как Ваня очнулся и начал восстанавливаться, их звонки тет-а-тет почти прекратились). Мики всегда был один. Лев всегда испытывал гадкое разочарование – в первую очередь, в самом себе. Ну почему, почему он такой зацикленный на нём?! Он бы тоже хотел так уметь, чтобы дети всегда на первом месте, он даже научился говорить им об этом, говорить: «Я люблю тебя больше всех на свете», а на самом деле: «…после Славы». Больше всех на свете, но после Славы.
В тот день Антонина Андреевна говорила о себе. Лев нетерпеливо дергал ногой под столом.
Она говорила о войне. Говорила, что родилась в разгар войны: когда мама ходила беременной, отец сидел в фашистком плену, а когда война закончилась, отца снова забрали в лагерь, только уже в «свой» – как врага народа. Говорила, говорила и говорила… Как впервые увидела папу в шесть лет, как он не любил рассказывать о войне, как единственное воспоминание, которым он поделился – трупы, пластами сложенные друг на дружке.
Лев перебил её. Возможно, некрасиво, жестоко, неуместно, но вполне искренне:
- Вы этого хотели для Славы?
Это не было попыткой увильнуть от темы. Вопрос возник по-настоящему.
- В смысле? – удивилась она.
- Когда вы ему сказали, что лучше бы была война, и он там умер, вы имели в виду именно это? Трупы, сложенные пластами?
Он оскорбился за Славу, когда услышал об этом впервые. И был оскорблен до сих пор.
Антонина Андреевна подняла на него влажные глаза. Льву сделалось не по себе. Он думал, она сейчас расплачется, но она негромко проговорила:
- Это жестокие слова.
- Какие? – уточнил он, стараясь держаться отстраненно. – Ваши?
- И твои.
Он повел плечом. Мол, может быть. Он о них не пожалел, даже если бы пришлось смотреть, как она плачет.
- Вы его предали, - прошептал он.
- Ты тоже…
Лев вскинул глаза:
- Я?! Нет…
- Но ты же здесь. А он там.
Он запротестовал:
- И что? Вы даже не знаете, как всё было, что он сказал мне…
Она спокойно перебила его:
- Но я знаю, что, когда Ваня лежал в коме, ты был здесь, а он – там. Ты сам это рассказал.
- Вы не понимаете, он сказал, что не любит меня, что я не нужен там, так какой смысл был…
- Какой смысл был оставаться со своим ребёнком? – усмехнулась она.
- Я был там не нужен…
- Кому?
- Ему, - ответил он, имея в виду Славу.
Она сразу поняла, что он о Славе.
- А ребёнку?
- Не знаю. Ребёнок был в коме. Не разговаривал.
- А Мики?
- Что Мики?
- Он разговаривал?
- К чему вы это спрашиваете?