В темноте я опустила взгляд на толстовку Уортонского университета, которая все еще была на мне – мне так не хотелось ее снимать – и думаю, что это тоже в общем-то было не очень нормально. В любом случае, я напомнила самой себе слова доктора. Он сказал «сделать», а не «вылечить». Потому что лекарства нет. Нет лекарства. Я произнесла это вслух, и слова повисли в воздухе. Перчатки мне придется носить всегда. И новая жизнь не ждала меня где-то за углом.
Последний раз я посмотрела на номер телефона, а потом скомкала бумажку и бросила ее в мусорную корзину. День был невыносимо тяжелым, пора ложиться спать.
Утром я резко проснулась, волосы щекотали лицо, подушка была влажная от пота. Мне приснился кошмар. Про руки Эрика. Его пальцы были распухшими, мультяшно большими, и они трогали мои руки, обхватывали их, подушечки его огромных больших пальцев поглаживали мои костяшки. Я пыталась его остановить, сказать, что меня нельзя касаться, но я будто бы была под водой, рот не слушался разума, будто слова кто-то украл, кто-то не давал им быть услышанными. Чем сложнее было что-то говорить, тем усерднее я пыталась, пока меня не парализовали страх и паника, пока они не захватили каждый нерв моего тела.
Я села в кровати, пытаясь успокоить колотящееся сердце. Но когда я сделала несколько глубоких вдохов, вспоминая детали сна, я почти почувствовала тепло его пальцев на коже. Или я просто так себе представила эти прикосновения – меня ведь так долго никто не касался. С тех пор как доктор Бенефилд посадил меня в ту изолированную палату, когда мне было шесть лет. Как раз перед тем, как он поставил мне диагноз и весь мой мир рухнул. Месяцы и годы спустя я отчаянно пыталась вспомнить последнее прикосновение моей матери. Последний раз, когда она меня касалась. Взяла ли она мое лицо в ладони? Поцеловала ли в макушку? Обхватила меня и крепко-крепко обняла? Уверена, она сказала что-то успокаивающее, вроде:
– Это только на неделю. Я буду рядом, солнышко.
Но слова ничего не значили. Если бы я только знала, что тогда она трогала меня в последний раз, в последний раз я чувствовала тепло ее ладони, ее дыхание на своем лице, я бы тогда задержала ее. Прижалась бы к ней сильнее. Сделала бы все, чтобы точно запомнить это ощущение.
Но этого не случилось. И вот я сижу в своей кровати, пытаясь вспомнить прикосновения Эрика из сна, ощутить их кожей – и это то же бесполезное усилие, что я прилагала много лет, желая снова почувствовать последнее касание матери. И тогда, когда мое сердце успокоилось, я задумалась, был ли это на самом деле кошмар. Колотилось ли мое сердце от ужаса или от счастья.
– Как выходные, дорогуша? – утром в понедельник спросила меня Луиза, когда я подошла к стойке. А потом она посмотрела на меня и вскрикнула: – Боже мой! – Она прикрыла рот ладонью.
Сыпь вокруг рта чуть спала, но вокруг губ еще краснели несколько волдырей, а сами губы опухли и были в синяках. Я нашла тюбик помады в комоде матери, но она еще больше подчеркнула весь этот кошмар, так что пришлось ее смыть.
– Что случилось?
Я вся напряглась и мысленно отругала себя за то, что не подготовила ответ. Надеялась, что никто не заметит.
– Аллергия. – А когда я поняла, что ее этот ответ не удовлетворил, добавила: – Новая помада. – Это первое, что пришло мне в голову.
– Какой марки? Напомни мне никогда ее не покупать.
– Да я не помню, – вяло отмахнулась я. К нашей стойке подошел Роджер с чашкой кофе в руках.
– Всем доброе ут… Ого! – Он уставился на меня.
– Это просто аллергическая реакция, – отмахнулась от него Луиза. – Впрочем, это и неудивительно. Знаешь, что они кладут в эту помаду? Молотых жуков. Жуков! И свинец, кажется, если я ничего не путаю. Несколько недель назад читала статью на эту тему.
Я оценила взглядом стопку возвращенных книг на столе и начала сканировать их коды, пока Луиза и Роджер болтали обо всяких странных штуках в еде, типа кусочков коврика для йоги в хлебе для сэндвича. Я не вслушивалась в их диалог, так что не уверена, все ли правильно поняла, когда через пять минут услышала:
– Это все неважно, нас все равно всех уволят.
Я повернулась к ней.
– Что?
– Ты разве не слышала, дорогуша? Мэри-Энн опять борется с городом за то, чтобы нам не урезали бюджет. Раньше у нас было четыре ассистента, веришь? Но этот идиот, Фрэнк Стаффорд, который управляет финансами в городском совете, все вкладывает деньги в рекреационный центр, потому что его сын играет в мини-футбол, и ему пророчат карьеру нового Тэда Брэди, это же нападающий, да?