– Она училась на нем говорить? Я думала, что санскрит – исключительно письменный язык.
– В основном да, но, думаю, некоторые индусские священнослужители его еще используют, и это государственный язык в Уттаракханде, где родились мои бабушка и дедушка. В общем, она говорила, что я очень часто издавал такие звуки, когда был маленьким, не совсем плач, но что-то типа высокочастотного мяуканья. Как козленок. А на санскрите «коза» – это…
– Айжа.
– Ага. – Он носком ботинка пнул невидимую стену. – Так что меня зовут Козленок.
Я хмыкнула.
– Это лучше, чем Кларенс.
– Не маловероятно, – вежливо ответил он, чем вызвал у меня еще одну улыбку.
Он вернулся к своим комиксам, и я поняла, что разговор окончен. Я уже было пошла обратно к столу, чтобы найти чем заняться до прихода Эрика.
– Я нашел тебя в Гугле.
Я остановилась. Обернулась.
– Да?
– Ага.
Я нахохлилась:
– И как ты узнал мою фамилию?
Он пожал плечами:
– Она есть на сайте библиотеки.
– Да?
Он кивнул.
– Не верится, что о тебе писали в «Нью-Йорк таймс». Это же самая большая газета из всех!
Теперь моя очередь пожимать плечами.
– Тебе так повезло.
– Да тут нет ничего такого. Всего лишь одна статья.
– Нет, я имел в виду то, что тебе не нужно никого касаться. Терпеть не могу, когда меня трогают. Особенно незнакомые люди. Знаешь, когда кто-то кашлянул, а потом хочет пожать тебе руку? – Он скривился. – Нет уж, спасибо. Но тебе не приходится иметь с этим дела.
– Да, видимо, да.
Он опять посмотрел себе под ноги, будто он сказал все, что хотел, и вот это уже был конец разговора. Я заглянула ему через плечо.
– Это комиксы?
– Да, – ответил он, не отрываясь от книги.
– «Люди Икс»?
– Разумеется.
Я подождала еще немного, не желая мешать ему, но мне больше нечем было заняться, и распирало любопытство. Не в комиксах дело, разумеется. В нем. Он не такой, как все. Отстраненный. Всегда говорит то, что думает. Мне это нравилось.
– О чем?
Но прежде чем он успел ответить, в распахнувшуюся дверь вбежал Эрик.
– Я тут! Я тут! Простите за опоздание.
Он разрумянился от мороза, и его щеки заалели, как у юнца.
Я посмотрела на часы. Всего семь часов и пять минут.
– Все в порядке. – Я все еще улыбалась после разговора. – Мы просто… – Я оглянулась на Айжу, но он уже погрузился в книгу. – Болтали.
Я выпрямилась, отодвинулась от стеллажа, к которому прислонялась, и пошла за пальто. Не уверена, что мне не показалось, но, кажется, я почувствовала на себе взгляд Эрика. И не знаю, стало ли мне тепло от того, что я уверена в себе, или от того, что его взгляд обжигает как солнце.
– Айжа, ты готов, дружище? – услышала я его голос, когда дошла до комнаты отдыха.
Когда я вышла через несколько минут, они оба уже стояли у входной двери. Айжа надел пальто и опустил голову, но Эрик смотрел на меня.
Я взяла ключи и подошла к ним.
– Спасибо тебе за то, что ты это делаешь.
– Нет проблем, правда.
Он кивнул.
– И все же.
Он обернулся к двери и открыл ее, впуская внутрь порыв холодного ветра. Я выключила свет, повернулась проверить, что ничего не забыла, а потом вышла вслед за Эриком, придерживающим дверь. Я отошла в сторону, давая двери захлопнуться, а потом заперла ее под пристальным взглядом.
– Ну что же. – Я пыталась стряхнуть с себя ощущение, что я – препарат под микроскопом. – Мы закончили? С обсуждением «Дневника памяти»?
Он засмеялся.
– Думаю, все было кончено, когда ты сравнила его с Шекспиром. Люди сейчас уже так друг с другом не разговаривают.
– Она основана на реальных событиях, – упрямилась я.
Его левая бровь изогнулась дугой. Он вздохнул, пока мы шли за велосипедом.
– Думаю, я волнуюсь из-за того, что Элли она так понравилась, эта книга задает безумные стандарты для любви и отношений, которым невозможно соответствовать.
Я задумалась об этом. Я ничего не понимала в любви и отношениях, но я знала, насколько нереалистичные ожидания может создать кино или книга. Прочитав «Пеппи Длинныйчулок» в детстве, я убедила себя, что мой отец может просто появиться в дверях с каким-нибудь логичным объяснением, почему его всю мою жизнь не было рядом, например, что его выбросило на остров в Южных морях после кораблекрушения, как капитана Длинныйчулок. И – да, когда я подросла, было довольно грустно принять правду. Но потом мне пришло в голову, какой бы была моя жизнь без этих фантазий. Без надежд.
– Я не знаю. Но разве детство не самое подходящее время для идеализма? Время мечтать? У нее будет куча времени на цинизм, когда она вырастет.