Я скрестила руки на груди и пыталась проглотить ком в горле размером с мяч для гольфа.
Он стоял, испепеляя меня взглядом, ждал ответа.
– Джубили. – Его голос звучал тихо, но настойчиво.
Я не отвечала. Я даже не дрогнула.
– Ладно, – наконец произнес он. – Ладно. Мы уйдем. Пошли, Айжа.
Он пытался положить мальчику руку на плечо, чтобы вывести его с кухни, но тот увернулся. Друг за другом они вышли, и, когда я наконец услышала, как дверь открывается и с щелчком закрывается, я схватилась за край стола, грудь сжалась, из глаз полились горячие слезы. Так я и стояла, мне стало легче от того, что они ушли, но я надеялась, что они еще вернутся. Стояла, пока руки не заныли, а ноги не начали подкашиваться. Тогда я медленно подняла упавший стул и села на него, рассматривая то, что было передо мной. Две тарелки. Две чашки. Две смятые салфетки. Это было бы нормальным зрелищем для любого другого человека – остатки завтрака на двоих на кухонном столе. Но для меня это странное и болезненное напоминание о том, что впервые за девять лет тут кто-то был, и теперь его нет.
Через какое-то время, когда день перешел в вечер, мое унижение обернулось острым приступом гнева. Но я не могла понять, на что именно я так была зла. На Донована? На бессердечных детей? На Эрика, за то, что он ушел, хотя именно это я и сказала ему сделать? На себя саму за то, что выпроводила его?
Уже лежа в кровати, я представляла себе лицо Эрика, когда он подавался ко мне, и я задумывалась над другим вопросом: действительно ли он хотел меня поцеловать? Я снова и снова прокручивала тот момент в памяти, вспоминала его взгляд, позу, крик Айжи, пока осознание того, что же так меня беспокоило, вдруг не появляется. Я села. Я хотела, чтобы он меня поцеловал, прямо в ту же минуту, когда мне показалось, что именно это он и собирается сделать. И что это говорило обо мне? Что у меня какая-то безумная тяга к смерти?
Я повернулась к тумбочке, на которой стояла кружка Эрика. Когда я раньше прибиралась, так и не смогла заставить себя ее помыть. Или поставить на место. Так что я принесла ее в свою комнату, словно сувенир из лавки в аэропорту. И теперь я уставилась на ее край, которого несколько часов назад касались губы Эрика, и боролась с соблазном прижаться к нему губами. Да что со мной не так?! Я оторвалась от чашки, выключила свет и теперь лежала в темноте. Но когда я уже почти задремала, меня осенило правдой. Что, может, есть что-то сильнее страха смерти? Например, страх того, что больше никто никогда на меня не посмотрит так, как смотрел Эрик? Например, то, что целую секунду я была тем единственным человеком, который был ему важен?
– Почему ты еще не одета?
Наступил вечер воскресенья, и на моем крыльце стояла Мэдисон. И хотя я и подумала, что она уйдет, если я не буду отвечать достаточно долго, она не сдалась, и пришлось открыть дверь.
– Я не пойду. – Впечатления от вчерашнего дня все еще были сильны, мне кажется, что она увидит это на моем лице.
Но нет.
– Посторонись, я иду!
У меня не было выбора, я отпрыгнула с ее пути, и Мэдисон вошла в прихожую. Начала осматриваться, изучала обстановку. Я уже ждала от нее какого-то язвительного комментария по поводу количества книг, но вместо этого она спросила:
– Когда, ты говоришь, вы сюда переехали?
– Около двенадцати лет назад.
– И во сколько твоей матери обошелся этот дом?
– Не знаю, порядка двухсот тридцати тысяч, может. А что?
– Да то, что сейчас он стоит раза в три больше.
– О’кей, – ответила я, потому что сейчас мне не было дела до дома или до ее риелторских интересов. Единственное, чего я хотела, – забраться в кровать и притвориться, что вчерашнего дня никогда не было.
– Так что у тебя случилось? – Она бросила сумку на пол. – И не говори, что это долгая история. Знаешь же, что я из тебя все вытяну.
– Проходи, – пробормотала я, закрывая за ней дверь. Я прохожу за ней в гостиную и, не желая натягивать перчатки, устраиваюсь как можно дальше от нее, на кресле, пока она садится на диван.
– Давай, колись.
Что я и делаю. Я рассказываю об Эрике, о майонезе на моих губах, о почти поцелуе, о том, как закричал Айжа, и…
– Стоп-стоп-стоп. – Она вытянула руку. – Он собирался тебя поцеловать? И ты собиралась ему это позволить?!
– Это не… это все не имеет смысла…
– Скорее в этом и есть весь смысл! Ты в него влюбилась?
– Что? Нет! Почему ты вообще так… Это просто нелепо!
Она прищурилась, и я точно знаю, что она мне не поверила.
– Ладно, я думаю, что он… – а что я думаю об Эрике? Что он иногда тихий и честный, а потом вдруг, когда совсем этого не ждешь, он удивительно веселый. Он умный и логичный до ужаса. А еще заботливый, очаровательно заботливый, особенно когда это касается его детей. Мне просто нравится быть с ним рядом. Может, даже больше, чем я себе смею признаться. – Я думаю, что он… уютный, – выпалила я наконец.