Он сложился, голова прижалась к коленям, плечи затряслись. Я бережно приобнял его, но он сбросил мою руку.
– Я думал, что я это сделал силой мысли, – тихо говорит он. – И что мне нужно научиться это контролировать, чтобы больше никому не навредить.
– И поэтому все это время ты тренировался?
Он кивнул.
– Но теперь я думаю, что все дело в электричестве. Наверное, я как-то отключил управление двигателями, так же как я сегодня случайно выключил свет.
– Айжа! – Я схватил его за плечи и выпрямил его перед собой.
– Не трогай меня! – крикнул он.
– Прости! Прости меня.
Я ждал, когда он успокоится, когда посмотрит на меня, после чего я продолжил:
– Мне безумно жаль, что именно я должен тебе это сказать, но… у тебя нет никаких суперспособностей. То, что случилось с тем самолетом…
– Ты мне не веришь! Ты никогда мне не верил! Мой папа… вот он всегда мне верил. – Его руки опять сжались в кулаки.
– Нет, я тебе не верю, – ответил я, и его голова взметнулась вверх, в глазах загорелась ярость. – Но, – добавляю я уже мягче. – Я верю в тебя. И я верю, нет, я знаю, что тот самолет упал не из-за тебя. И никто в этом не виноват. Это просто случилось. Да, это полное дерьмо, это ужасно, но в этом нет ничьей вины.
Он скептически посмотрел на меня. Я знал, что это не убедило его до конца, что он, возможно, еще ненавидит меня за то, что из-за меня они оказались на том самолете. Но я и сам себя за это ненавидел, так что мы квиты.
Его глаза блестели при свете айфона.
– Ты сказал «дерьмо», – хлюпая, ответил он.
Я кивнул.
– Да, сказал.
– Но это слово говорить нельзя.
– Я знаю. Но, если честно, иногда именно оно подходит лучше всего.
Джубили не нашла фонарик, но принесла два пледа из кабинета ее начальницы. Мы устроили привал в детском отделе, а свет моего телефона заменил нам костер. Я свернул один из пледов и сделал из него подобие матраса, а вторым укрыл его, хотя я и думал, что Джубили стоит оставить его себе.
Она от меня отмахнулась:
– Я справлюсь. На мне термобелье.
Я ей улыбнулся, хотя в темноте она этого и не видела. И тихо-тихо, чтобы Айжа не услышал, спросил:
– Ты пытаешься меня соблазнить?
Она в голос засмеялась.
Так что я завернул мальчика в плед, благодарный Джубили за ее самоотверженность, потому что его уже начало трясти. Надеюсь, этого хватит, чтобы продержать его в тепле всю ночь. Мы с Джубили сидели рядом с телефоном, но не друг с другом. Между нами было несколько сантиметров, и мне так хотелось сократить это расстояние, что я придумывал причины, правдоподобные объяснения, почему мне нужно сидеть рядом. Мы тихо говорили о метели, пытаясь угадать, сколько же успеет выпасть снега до ее конца. Это была легкая беседа, ведь мы не хотели пугать Айжу, но я понимал, что Джубили беспокоится.
Когда его дыхание стало глубоким и я убедился, что он уснул, я повернулся к Джубили:
– Ты все слышала?
Она кивнула.
– Бóльшую часть. То есть последние два года он считал, что он виноват в смерти родителей?
– Да. – Я опустил голову.
Я чувствовал себя виноватым в том, что не поговорил с ним о родителях раньше, что не задал верных вопросов. Но все уже было позади, и мне стало легче.
Она поднесла руку к сердцу.
– Какой славный мальчишка.
– Я знаю.
Мы оба смотрели на свет.
– Жаль, что это не настоящий костер. Я замерзаю. – Она потерла ладони в перчатках.
Я кивнул.
– Мы могли бы попрыгать. Разве это не разгоняет кровь и все такое?
– Тогда лучше делать это голыми.
Я смотрел на нее, не уверенный в том, что расслышал ее верно.
– Что?
Она пожала плечами:
– Если люди застряли на холоде, например в походе, нужно снять с себя все и прижаться друг к другу под одеялом или в спальном мешке. Чем больше вы будете соприкасаться кожей, тем лучше, так можно будет передать тепло одного человека другому.
У меня губы пересохли, и я понял, что слушаю с открытым ртом. Я пытаюсь выкинуть из головы обнаженную Джубили, но это непосильная задача. А потом другая мысль пришла мне в голову, и я рассмеялся.
– Что такого смешного?
– Это до ужаса иронично. То, что может спасти тебя от переохлаждения, может тебя и убить.
Она хмыкнула.
– Лучше не ходи в походы, – сказал я.
Я вообще-то хотел пошутить, но тишина затянулась, и я пожалел о сказанном. Я всего лишь напомнил ей еще об одной вещи, которую она не может делать, будто бы она сама об этом не знала. А потом я задумался, знает ли она о том, что я хочу сделать, но не могу. Знает ли о том, что у меня перехватывает дыхание, когда она просто рядом, что я мечтаю о том, как запущу пальцы ей в волосы, как голыми руками буду касаться ее кожи, даже если это будет всего лишь изгиб локтя. И о том, что для меня это будет чистой радостью. И я больше не могу держать это все в себе.