– Электрокардиограмму срочно, – скомандовал Геворкян.
Валентин Ильич подал ему аппарат для измерения давления, а сам достал шприц, и его рука в готовности зависла над рядами ампул с лекарствами, будто у пианиста, готовящегося начать играть.
Пока я разворачивал аппарат ЭКГ, расслышал причитания жены: «…сил уже больше нет, проклятый ”Океан“…»
– Люда, замолчи! – министр вдруг открыл глаза, строго посмотрел на супругу. – И так хреново, а тут ты еще…
Взгляд суровый, а голос слабый. Понятное дело, тут воздуха не хватает, в мозгах знаменитая предсердечная тоска, в груди боль, да такая, что пошевелиться нет сил, и тут еще охи, делу не помогающие никак.
На электрокардиограмме была классическая картина инфаркта – с «лисьим хвостом», все как положено. Еще и желудочковые экстрасистолы, не часто, но есть. А мы что? Обезболили, лидокаин с гепарином укололи, венозный доступ обеспечили, кислородом на дорожку подышали. Всех мероприятий вместе со сборами минут на пятнадцать. Быстро погрузили Каменцева на носилки и в шесть рук – впереди встал один из охранников – потащили министра к лифту, а потом в автомобиль.
Благо ехать было близко – домчались обратно на Волынку почти мгновенно. То ли повезло, то ли дали «зеленую улицу» – даже нигде не пришлось выезжать на светофоре на красный.
Пока Геворкян сдавал министра в приемном покое, где нас уже встречала куча народу – от кардиолога до реаниматолога, и все с помощниками, я подошел к смолящему в сторонке Григорию Степановичу.
– А что за «Океан», о котором причитала жена? Не в курсе?
– Да тут все в курсе, – сплюнул водитель. – Сколько мы этих министров, замминистров уже возили… Предыдущий, Ишков – тоже с гипертоническим кризом тут валялся. Третья бригада его лечила. И тоже по «Океану». Это рыбные магазины – видел, поди?
– Да, у меня возле дома есть такой.
– Ну так вот, воровство там страшное было. Крали и крали. Черная икра, красная рыба… И говорят, наверх башляли – всем этим министрам. Ну и тут Андропов за задницы их прихватил. Директора посадил, замминистра одного. Молодец. Наконец кто-то взялся за это ворье. Что думаешь?
Водитель остро взглянул на меня.
А товарищ-то совсем непрост! Зачем он мне все это рассказывает?
– Не мое дело, – коротко ответил я. – Море, океан – мне без разницы.
– Нет, ты подожди! – Григорий Степанович прихватил меня за рукав халата. – Вот скажи. С каких таких доходов у министра пятикомнатная квартира увешана золотыми люстрами, в шкафах – китайский фарфор, картины эти древние? Они же настоящие предатели! Даже хуже. У народа воруют. Согласен? Если бы совесть чистая была, разве косили бы их болячки в их квартирах?
Все это смахивало на тупую провокацию, я увидел на пандусе вышедшую Шишкину, помахал ей рукой. Убрал ладонь водителя.
– Мне надо идти. Лиза! Ау!
Девушка обернулась, тоже помахала мне рукой. Улыбнулась. А от улыбки что? Правильно – хмурый день светлей.
– Привет. А ты здесь какими судьбами? Решила начать практику заранее, до сессии?
– Да ну, скажешь тоже. Папа попросил завезти кое-что. Работаете? А ты ничего, солидно выглядишь. Завтра что делаешь?
– Я так далеко не заглядывал. После работы узнаю. Мне еще на военную кафедру надо. И экзамены еще не закончились, не забыла?
Что-то в последнее время я начал терять Институт питания из виду. Возникла какая-то пауза в ожидании результатов исследований. Сейчас все кончилось, и пора было подбивать итоги, готовить материалы для публикации. Чазов, конечно, сделал нам царский подарок: по три сотни участников в каждой группе, инструментальное сопровождение, все протоколы оформлены так, что не подкопаешься. Да и грех жаловаться – трудились все с неподдельным энтузиазмом. Объяснялось рвение просто: коль скоро на ровном месте начали масштабно работать над темой, которой вчера в помине не было, значит, открыта дорога к публикациям вне очереди, защите и званиям. А пойдет хорошо, так, может, и госнаграда какая-нибудь обломится. Это руководству, конечно, рядовым почетные грамоты и денежные премии.
И коллеги поздравляли, бывало. В газетах бы написали, что весь мир рукоплещет триумфу советской науки, но никаких бурных продолжительных аплодисментов, переходящих в овации, пока не было. Морозов показывал приходящие на его имя письма. Большей частью из соцлагеря. Поздравляли, интересовались исследованиями. С львиной долей корреспондентов Игорь Александрович был знаком раньше. Но первые звоночки наблюдались. После публикации в «Ланцете», а потом и в «Нэйче» отзывы пошли более насыщенные. Впрочем, среди них попадались и не очень позитивные. Писали, что это одно сотрясение воздуха, и требовали доказательств. Фигня, вот закончим обработку результатов, будет им подтверждение. Сначала у нас, а через месяцок – и у них.