Жак не очень понимает, что происходит, он ничего не знает о еврейском богослужении, но где-то в глубине души понимает, что отец ему в чем-то отказывает, а в чем — неизвестно.
Четырнадцатого декабря 1938 года Жак празднует свое тринадцатилетие. Без посещения синагоги. Во второй четверти его успеваемость резко идет вниз. Он становится худшим учеником класса, а дома, как ребенок, прячется за материнской юбкой. Весной Эмма начинает беспокоиться.
«Жак не растет, — замечает она. — У него задержка развития».
«Это пройдет», — отвечает Эфраим.
Глава 15
Эфраим упорно занимается подачей документов о натурализации для себя и своей семьи. Он отправляет бумаги в соответствующие инстанции, ссылаясь на писателя Жозефа Кесселя, который пишет рекомендательное письмо. Мнение комиссара полиции благоприятно: «Хорошо ассимилирован, свободно владеет языком. Отзывы положительные…» «Скоро мы станем французами», — обещает Эфраим Эмме.
Пока же в официальных бумагах они значатся как палестинцы русского происхождения.
Эфраим верит в успех, но надо подождать еще несколько недель, до получения официального ответа. За это время он успевает выбрать себе новую фамилию. А также имя, как у героя романа XIX века, — Эжен Ривош. Иногда он проговаривает это имя вслух, глядя на свое отражение в ванной.
— Эжен Ривош. Это так элегантно, ты не находишь? — спрашивает он у Мириам.
— …Но как ты его выбрал?
— Что ж, отвечу тебе… Ты нигде не читала, например в какой-нибудь генеалогической книге, что мы и Ротшильды — ближайшая родня?
— Нет, папа, — смеется Мириам.
— Вот и пришлось подбирать имя с теми же инициалами, чтоб не перешивать все метки на рубашках и носовых платках!
Эфраим чувствует, что перед ним вот-вот распахнутся двери Парижа. Он изо всех сил продвигает свое изобретение — тестомешалку-хлебопечку. Патент на нее зарегистрирован в Германии и Франции, в министерстве торговли и промышленности на оба имени — Эфраим Рабинович и Эжен Ривош. Он объясняет это Жаку так: «Ты поймешь, сынок: в жизни нужно уметь предвидеть. Запомни это. Полезней на шаг опережать других, чем быть гением».
— Сначала, — говорит Леля, — я не могла понять, почему в архивах хранятся два одинаковых патента, с одинаковыми датами, но под разными именами. Необъяснимая тайна. Я не сразу поняла, что оба имени на самом деле обозначают одного и того же человека.
То есть машину, которая сокращает время приготовления хлеба, изобрел Эфраим Рабинович, он же Эжен Ривош. Она позволяет ускорить подъем теста. И сэкономить два часа на каждой партии выпечки — огромный выигрыш времени для пекаря!
— Машина Эфраима очень быстро привлекает интерес. Газета «Дейли мейл» под заголовком «Важнейшее изобретение» публикует большую статью об открытии Эфраима-Эжена — я дам тебе ее почитать. В статье говорится, что по инициативе промышленника Гастона Менье, сенатора от департамента Сена и Марна, — да, это тот самый Менье, чье имя носит знаменитый шоколад, — в окрестностях Нуазьеля организована экспериментальная демонстрация чудо-машины. Эфраим мечтает повторить громкий успех Жана Мантеле, недавно создавшего овощемолку, идеальную для приготовления картофельного пюре. Это первая ласточка фирмы «Мулинекс».
Пока патент машины для вымешивания хлебного теста ждет распространения, Эфраим-Эжен пускается в новые научные эксперименты — на этот раз в области механической разбивки звука. Эфраим хочет производить катушки для диодных радиоприемников. Он покупает партию из трех десятков радиоприемников, которые заполоняют квартиру. Девочки вместе с ним учатся собирать и разбирать их, это очень забавно.
Несколько недель спустя приходит ответ на запрос о получении французского гражданства для семьи Рабиновичей: им отказано. Эфраим просто убит, у него возникают мучительные боли по всему пищеводу и за грудиной. Он пытается понять, что может быть причиной отказа. Ему советуют подать более полное досье через шесть месяцев.
Отныне за каждым парижским фонарем Эфраиму мерещатся сотрудники администрации, которые хотят опровергнуть его идеальную ассимиляцию в стране. Он избегает всего, что может напомнить о его нефранцузском происхождении. Раньше он стеснялся называть свое имя. Теперь старается вообще не называть. На улице, услышав, что кто-то говорит по-русски, на идиш или даже по-немецки, Эфраим переходит на другую сторону. Эмме больше не разрешается покупать продукты на улице Розье. Эфраим борется с русским акцентом, чтобы говорить, как его дети — четко артикулируя.