Эфраим еле держится на ногах, он молчит, увиденное почти не укладывается в голове, настолько в его глазах Анюта не изменилась за двадцать лет разлуки.
— Если закажешь мне горячий шоколад, будешь просто ангел. Прости, я не ожидала, что ты придешь так скоро, — говорит она на чудесном французском.
Эфраим спрашивает себя, не упрек ли это. Надо признать, что он прибежал, как собака на свист хозяина.
— Однажды утром мы с мужем проснулись, — объясняет Анюта, потягивая шоколад, — и увидели, что все витрины еврейских магазинов на улице возле нашего дома разбиты. Тротуары усеяны битым стеклом, оно сверкает, как осколки хрусталя. Ты себе не представляешь, я в жизни не видела ничего подобного. Потом нам сообщили по телефону, что ночью убили друга мужа — прямо в собственном доме, на глазах у жены и детей. Едва мы положили трубку, как в дверь позвонили полицейские и увели мужа. Перед тем как уйти, он взял с меня слово, что я немедленно уеду из Берлина вместе с сыном.
— Он поступил правильно, — отвечает Эфраим, нервно постукивая ногой по ножке стула.
— Представляешь? Я даже не прибрала в доме. Так и ушла, оставив кровать незастеленной. С одним чемоданом. В жуткой спешке.
Кровь так стучит в висках, что Эфраиму трудно сосредоточиться на том, что рассказывает кузина. Анюте ровно столько же, сколько Эмме — сорок шесть, но выглядит она как девушка. Эфраим не понимает, как такое возможно.
Как только смогу, выеду в Марсель, а оттуда мы поплывем в Нью-Йорк.
— Что я могу для тебя сделать? — спрашивает Эфраим. — Тебе нужны деньги?
— Нет, ты просто ангел. Я взяла все деньги, которые оставил муж, чтобы мы с сыном могли сразу же устроиться в США. Правда, неизвестно, сколько нам предстоит там прожить…
— Так скажи, чем я могу быть полезен?
Анюта кладет руку на плечо Эфраима. Этот жест вызывает в нем такое смятение, что он с трудом воспринимает слова кузины.
— Федя, дорогой мой, тебе тоже надо уехать.
Эфраим несколько секунд молчит, не в силах оторвать взгляд от маленькой Анютиной ручки, лежащей на рукаве его пиджака. Ее розовые перламутровые ногти возбуждают его. Он представляет себя на роскошном лайнере вместе с Анютой, с маленьким Давидом, которого он станет считать вторым сыном. Бодрящий морской воздух, протяжный гудок корабля… Видение так ярко вспыхивает в мозгу, что на шее вздувается вена.
— Ты предлагаешь мне ехать с тобой? — спрашивает Эфраим.
Анюта смотрит на кузена и хмурит бровки. А потом смеется. Поблескивают ровные мелкие зубки.
— Да нет же! — говорит Анюта. — Ты меня рассмешил! Не знаю, как тебе это удается! При всем, что нас сейчас окружает. Но давай серьезно… Послушай меня. Вы с женой должны как можно скорее уехать. Увезти детей. Закрыть все дела, продать имущество. Все, что у вас есть, надо перевести в золото. И купить билеты на пароход до Америки. — Смех Анюты, звонкий, как птичий щебет, невыносимо громко отдается в ушах Эфраима. — Послушай меня, — добавляет она, теребя руку кузена. — То, что я скажу, очень важно. Я искала тебя, чтобы предупредить, чтобы ты знал. Они не просто хотят, чтобы мы покинули Германию. Они задумали не выдворить нас, а уничтожить! Если Адольф Гитлер сумеет захватить Европу, нам не укрыться нигде. Нигде, Эфраим! Ты слышишь меня?
Но сейчас Эфраим слышит лишь этот высокий, досадно снисходительный смех, такой же, как и двадцать лет назад, когда он предлагал отменить ради нее свою свадьбу. И сейчас он хочет лишь одного: уйти от этой женщины. Как она самоуверенна! Впрочем, как и все Гавронские.
— У тебя рот испачкан шоколадом, — говорит Эфраим, вставая из-за стола. — Но я тебя понял, спасибо. Теперь мне пора идти.
— Так быстро? Я хотела познакомить тебя с сыном, с Давидом!
— Не могу, меня ждет жена. Извини, нет времени.
Эфраим видит, что Анюта обижена тем, что он так скоро с ней расстается. И это воспринимается им как победа.
«Что она надумала? Что я весь вечер проведу в ее отеле? Может, прямо у нее в номере?»
Чтобы вернуться домой, Эфраим берет такси, он с облегчением видит в зеркале заднего вида, как исчезает Анютин отель. В машине на него вдруг нападает смех, странный смех. Водитель решает, что клиент пьян. В каком-то смысле так оно и есть, Эфраима пьянит внезапно обретенная свобода. «Я разлюбил Анюту, — убеждает он сам себя, говоря вслух, как сумасшедший, на заднем сиденье машины. — Как она нелепа! Повторяет слова своего мужа, как попугай. Он, верно, богатая шишка, из тех несносных дельцов, что провоцируют в людях ненависть ко всем евреям. И потом, не так уж она теперь и красива, по правде сказать. Щеки обвисают, веки набрякли. На руке коричневые пятнышки…»