Затем пленным говорят: «Если в пути хоть один из вас предпримет попытку бегства, весь вагон будет расстрелян».
Поезд продолжает стоять у платформы. Тысяча заключенных проводит всю ночь в ожидании отправки, без движения, скученные в вагонах. Не зная, что ждет впереди. Счастливы те, кто оказался у забранного решеткой окна и может хоть как-то дышать. Жака мутит от вони, он ослаблен дизентерией. На рассвете подается сигнал к отправлению. Поезд медленно трогается с места, и над вагонами взлетает мужской голос:
— Yit-gadal ve-yit-kadash shemay rabba, Be-al-ma dee vra chi-roo-tay ve-yam-lich mal-choo-tay… — Это начало поминальной молитвы «Кадиш дерабанан».
Одна из матерей в бешенстве кричит, затыкая уши дочери:
— Shtil im! Заставьте его замолчать!
Пытаясь как-то приободриться, молодежь перебирает профессии, которые им предложат в Германии.
— Ты же доктор — сможешь работать в больнице, — говорит Ноэми какая-то девочка.
— Но я еще не врач, — отвечает она.
— Не разговаривайте! — шикают на них взрослые. — Берегите слюну.
И они правы. Стоит августовский удушливый зной. Узники спрессованы, буквально друг на друге, у них нет воды. Люди протягивают руки наружу, просят пить — жандармы бьют прикладами, стараясь размозжить пальцы о стенки вагона.
Жак ложится ничком, прижимается лицом к дощатому полу и пытается втянуть немного воздуха через щель. Ноэми прикрывает его сверху, чтобы не затоптали. Солнце печет все сильнее, и кто-то начинает раздеваться — мужчины и женщины так и стоят полуголыми, в нижнем белье.
— Прямо как звери, — шепчет Жак.
— Нехорошо так говорить, — отвечает Ноэми.
Дорога занимает три дня, люди ходят в ведро, у всех на виду. После того как ведро переполняется, остается только угол с кучей соломы. Кто-то неотступно думает о том, как бы выброситься из поезда, но не выбрасывается, чтобы не погубить остальных. Ноэми старается держаться и вспоминает роман, оставшийся дома в ее комнате, — написано только начало, она мысленно переделывает его и придумывает продолжение.
Проходит три дня, и поезд, без единого свистка миновавший пятьдесят три станции, вдруг начинает громко, пронзительно гудеть. И резко тормозит. Двери вагона с грохотом отъезжают в сторону. Жак и Ноэми ослеплены лучами прожекторов, гораздо более мощных, чем в Питивье. Они ничего не видят и не понимают, где находятся; со всех сторон слышен лай собак, которые рвутся с поводков, готовые броситься и укусить. К собачьему лаю добавляются злобные выкрики — «aile runter», «raus», «schnell», — это охранники выгоняют из поезда тысячу человек. Больных, которые лежат на полу вагона, поднимают ударами дубинок: надо привести в чувство тех, кто потерял сознание, и вынести мертвых. Ноэми бьют по лицу, у нее распухает губа. От силы удара она перестает ориентироваться, не понимает, в какую сторону идти, и выпускает руку Жака. Потом снова видит его впереди, он бежит по сходням. Она тоже бежит под звуки немецких приказов, пытается догнать его, и вдруг ее со всех сторон обступает какая-то жуткая вонь, которой она не встречала никогда в жизни, тошнотворный запах горелых костей и жира.
«Скажите, что вам уже восемнадцать», — слышит Жак из людской толчеи, не понимая, откуда донеслись слова.
Чуть слышный совет дал один из живых мертвецов в полосатых пижамах. Эти существа — тощие, с обвисшей кожей — кажутся абсолютно бескровными. На головах у них странные круглые колпаки, как у преступников. Взгляды застыли, словно они в ужасе смотрят на что-то неведомое, видимое только им. «Schnell, schnell, schnell, быстро, быстро, быстро», — охранники приказывают им вытряхнуть из вагонов грязную солому.
Когда все оказываются на перроне, больных, беременных и детей отделяют от остальных. К ним могут присоединиться те, кто плохо себя чувствует. Сейчас прибудут грузовики и отвезут их прямо в лазарет.
Но вдруг все прекращается. Вопли, лай, удары дубинок.
— Не хватает одного ребенка!
На толпу наставлены автоматы. Руки вскинуты вверх. Паника.
— Если ребенок сбежал, всех расстреляют.
Стволы блестят в лучах прожекторов. Надо найти пропавшего малыша. Матери дрожат. Тянутся секунды.
— Порядок! — кричит мужчина в форме, проходя мимо них.
Он держит в руках трупик ребенка, размером не больше раздавленной кошки, — малыш лежал под соломой. Стволы автоматов опускаются. Движение возобновляется. Начинается сортировка мужчин и женщин.