«Потому что у меня в стране не очень-то любят евреев», — сказал Ассан.
— Дану?
Мама, я расстроилась, потому что Ассан лучше всех играет в футбол, и когда он за нас, мы всегда выигрываем на перемене. Ну я подумала и спросила его: «А из какой ты страны?» — «Родители из Марокко». Я очень хотела, чтобы он так сказал. Потому что у меня был готов ответ. «Не волнуйся, Ассан, — сказала я ему, — нет никаких проблем. Знаешь что? Твои родители ошиблись. В Марокко очень любят евреев», — «А ты откуда знаешь?» — «Потому что мы с мамой на каникулах туда ездили и жили в гостинице. Все очень хорошо с нами обращались. Значит, они любят евреев». — «А ну тогда окей, — ответил Ассан. — Ладно, играй в моей команде».
— А потом… эта тема еще возникала?
— Нет. После этого мы играли как раньше.
Я гордилась своей дочерью и реакцией другого ребёнка, такой простой, логичной; я поцеловала Клару в умную широколобую голову, которая на мгновение могла устранить глупость всего мира. Все было кончено. И я отвела ее в школу, совершенно успокоившись.
— Извини, так нельзя, — сказал Жорж по телефону, — ради всего, что ты мне написала, всего, что ты рассказала: необходимо довести это до сведения директора школы, нельзя допускать антисемитских высказываний в государственной школе…
— Это не антисемитские высказывания. Это просто глупые слова одного мальчика, который не понимает, что говорит!
— Тем более кто-то должен ему объяснить. И этот кто-то — светская республиканская школа.
— Его мать — уборщица. Я не пойду к директору школы жаловаться на сына уборщицы.
— Это почему же?
— Если я на него нажалуюсь, это будет несколько жестоко в социальном плане, тебе не кажется?
— А если бы сын обычного, коренного француза сказал Кларе: «В моей семье не очень любят евреев», ты бы пошла к директору школы?
— Наверное, да. Но ведь ситуация иная.
— Ты понимаешь — только не обижайся, — сколько снобизма и высокомерия в такой позиции?
— Я понимаю. И это сознательный выбор. Все лучше, чем стыд чем-то навредить потомкам иммигрантов.
— А ты сама не из потомков иммигрантов?
— Окей, да… Твоя победа, Жорж. Я запишусь на прием к директору школы.
Прежде чем закончить разговор, Жорж попросил меня не занимать выходные, на которые выпадает мой день рождения.
— Но это через два месяца, — сказала я.
— Вот именно, думаю, ты еще ничего не наметила. Давай съездим куда-нибудь вдвоем.
Весь день я думала, как все представить директору. Хотелось обкатать разговор в уме, чтобы потом не разволноваться. Не дать сбить себя встречными вопросами: «Я хотела бы сообщить вам об одном разговоре, который произошел на школьном дворе между моей дочерью и еще одним учеником. Поймите, я не хочу придавать этому событию излишнее значение…» — «Я вас слушаю…» — «Хотела бы также, чтобы это осталось между нами. По-моему, не стоит говорить об этом учительнице». — «Прекрасно…» — «Так вот. Один мальчик сказал моей дочери, что в его семье не любят евреев». — «Что, простите?» — «Да… дети говорили… о религии… и разговор как-то вышел на эту глупую фразу. И это замечание, скажем так, вызвало у моей дочери некоторое недоумение, озабоченность. Не более того на самом деле. Мне кажется, это больше смущает нас, взрослых». — «О каком ученике идет речь?» — «Нет, извините, пусть личность ребенка останется в тайне». — «Послушайте, я должен знать, что происходит у меня в учебном заведении». — «Поэтому я к вам и пришла, но все же не хочу ни на кого доносить». — «Нужно, чтобы учительница Клары провела с детьми беседу о ценностях светского воспитания…» — «Послушайте, господин директор, я уважаю ваше решение. Но…» Тут страсти накалялись, и ситуация выходила из-под контроля. В результате жизнь моей дочери осложнялась, надо было переводить ее в другую школу… И вот уже я представляла себе журналистов с микрофонами, задающих вопрос: «Вы считаете, что в этой школе реально существует антисемитизм?», бесчисленные фургоны новостных телеканалов на улице… В общем, так я фантазировала о разных ужасах вплоть до самой встречи.
В вестибюле школы я рассматривала детские рисунки на стенах, забытые в углах поролоновые шарики, синие маты, развеселую краску на стенах… Потом пришла женщина и отвела меня к директору. Проходя мимо стеклянной стены столовой, где в ожидании обеда высились стопки граненых стаканов, я вспомнила, что в мое время на донышке стакана был написан возраст ученика.