Речь шла в основном о картинах и произведениях искусства, если я правильно помню?
— Нет! Это касалось любого имущества! Квартиры, предприятия, автомобили, мебель и даже наличные деньги, которые государство забирало в транзитных лагерях. «Комиссия по выплате компенсации жертвам экспроприаций, свершенных в рамках антисемитского законодательства, действовавшего во время оккупации» должна была следить за рассмотрением исков. И выплачивать компенсации.
— А в реальности?
Я добилась результата, но не сразу. Как доказать, что мои родные погибли в Освенциме? Притом что французское государство официально заявило, что они умерли во Франции. Так написано в свидетельствах о смерти, выданных мэрией Четырнадцатого округа Парижа. А как доказать, что их имущество экспроприировано? Ведь французское государство постаралось уничтожить все следы! Я, конечно, была не одна такая… Многие потомки постарадавших евреев, как и я, бились лбом остену…
— И что ты сделала?
— Начала расследование. Мне помогла статья, которая появилась в двухтысячном году в газете «Монд». В ней один журналист указывал, куда надо обращаться, чтобы составить заявку для комиссии: «Если вам нужны документы, пишите сюда, сюда и сюда и говорите, что вы от комиссии Маттеоли». Так мы получили доступ к французским архивам.
— А до этого у вас не было доступа к архивам?
— Скажем так, архивы не были официально закрыты для публики, но администрация постоянно ставила палки в колеса и, главное, не особо рекламировала эти архивы. Теперь, когда есть интернет, другое дело. Мы не знали, кому писать, куда, что, как… Эта статья изменила для меня все.
— Ты стала писать?
— По всем адресам, указанным в «Монде», и довольно быстро получила ответы. Мне назначили две встречи. Одну — в Национальном архиве, другую — в архиве префектуры полиции. Затем я получила фотокопии документов из архивов департаментов Луаре и Эр. С помощью этих документов я смогла получить карточки поступления и убытия из лагерей… И составила досье, доказывающее, что все четверо были депортированы.
— Оставалось определить, что было украдено.
— Да, это было нелегко. Я нашла документы основанной Эфраимом компании SIRE. Они доказывали, что во время так называемой ариизации предприятий его фирма была присвоена Главной водопроводной компанией. Я приложила семейные фотографии, которые нашла в Лефорже, на которых было видно, что Рабиновичи имели машину, пианино… И все это исчезло.
— Значит, ты смогла подать заявку?
— Да, в двухтысячном году. Дело номер три тысячи восемьсот шестнадцать. Мне назначили дату приема — только не упади со стула! — на начало января две тысячи третьего года.
— Как раз тогда мы получили открытку…
— Да, потому-то я и забеспокоилась.
— Я понимаю. Как будто кто-то тебя запугивал, пытался поколебать твою решимость. А как прошла комиссия?
— Там было что-то вроде жюри или экзаменационной комиссии, как при защите диссертации. Передо мной сидел председатель комиссии, потом какие-то официальные лица, докладчик по моей заявке… словом, немало народу… Я коротко представилась. Меня спросили, хочу ли я выступить, есть ли у меня вопросы. Я ответила, что нет. И тогда докладчик сказал, что впервые видит настолько безупречно составленную заявку.
— Зная тебя, мама, я не удивляюсь.
— Несколько недель спустя я получила бумагу, где говорилось, сколько денег мне выплатит государство. Сумму вполне символическую.
— Что ты при этом почувствовала?
— Знаешь, для меня это не был вопрос денег.
Главное, я хотела, чтобы Французская Республика признала, что мои дедушка и бабушка были депортированы из Франции. Больше я ничего не добивалась. Это официальное признание как бы… Давало мне право на существование во Франции.