Большое спасибо, Анн
Уважаемая Анн!
Вот несколько моментов, которые следует трактовать, как Вы говорите, с крайней осторожностью.
Буква «А» в слове «Эмма» очень необычна. Я бы даже сказал, что это большая редкость. Такой способ начертания — признак намеренно искаженного письма. Или того, что человек не привычен к письму.
Заметно, что написание имен слева на открытке кажется искаженным, в то время как написание почтового адреса выглядит искренним — так мы называем спонтанный, неизмененный почерк. Вопрос в том, является ли писавший слева и справа одним и тем же человеком. Я полагаю, да. Но не могу утверждать.
Цифры в адресе не дают информации. Надо понимать, что цифры для нас никогда не являются очень убедительными, потому что имеется только десять цифр, от 0 до 9, в то время как букв во французском языке двадцать шесть. Цифры никогда не бывают персонифицированными; мы учимся их выводить в школе, все одинаково. Они очень мало меняются в течение жизни человека. И никогда не представляют интереса для нашей работы. Здесь, на Вашей открытке, кроме очень угловатой тройки, остальные начертания очень распространены (с прописными буквами точно такая же проблема). Это все, что я могу отметить.
Больше мне сказать нечего.
Искренне Ваш, Хесус
Уважаемый господин Хесус!
У меня к Вам еще одна просьба. У меня есть подозрения относительно одного человека, и в моем распоряжении имеется письмо, написанное им от руки.
Не могли бы Вы сравнить почерк на открытке и в этом двухстраничном письме?
Искренне Ваша, Анн
Дорогая Анн!
Да, это вполне возможно. При одном условии: рукописное письмо должно датироваться тем же временем, что и отправленная открытка. В среднем почерк меняется каждые пять лет.
Искренне Ваш, Хесус
Уважаемый господин Хесус!
Письмо было отправлено в июле 2002 г., а открытка — в январе 2003 г., т. е. с разницей всего в шесть месяцев.
Искренне Ваша, Анн
Дорогая Анн!
Пожалуйста, пришлите мне письмо, и я посмотрю, что можно сделать и возможно ли установить графические соответствия открытки и письма.
Искренне Ваш, Хесус
Уважаемый господин Хесус!
В приложении к этому посланию Вы найдете то самое рукописное письмо, о котором мы говорили, написанное в июле 2002 года. Как Вы считаете, могло оно быть написано тем же человеком, что и открытка?
Искренне Ваша, Анн
Глава 9
Хесус предупредил, что ответит обязательно, но не раньше чем через две недели. А пока надо было думать о чем-то другом: работать, ходить по магазинам, забирать дочку из школы и с дзюдо, печь блины и укладывать их в ланчбокс для полдника, обедать с Жоржем и узнавать новости Жерара, который снова уехал в Москву. И главное — не торопить события.
Однако все возвращало меня к открытке.
Я вспомнила одну женщину, Натали Зайде, с которой познакомилась у Жоржа и чью книгу он мне подарил. Она рассказывала о книгах «Изкор», сборниках воспоминаний тех, кто покинул родину до начала войны, и свидетельств о тех, кто не уехал, написанных после Второй мировой войны с целью сохранить следы и увековечить память исчезнувших общин. Я подумала о Ноэми, о романах, которые она вынашивала и которые никогда не будут написаны. Потом я подумала обо всех книгах, погибших вместе с их авторами в газовых камерах.
После войны задача женщины в ортодоксальной еврейской семье состояла в том, чтобы родить как можно больше детей, дабы снова заселить землю. Мне кажется, это применимо и к книгам. Какая-то подсознательная идея — написать как можно больше книг, заполнить книжные полки, не занятые отсутствующими книгами. Не только теми, что были сожжены во время войны. Но и теми, чьи авторы умерли, не успев их написать.
Я вспомнила про двух дочерей Ирен Немиров-ски, которые уже во взрослом возрасте нашли под бельем на дне сундука рукопись ее романа «Французская сюита». А сколько таких забытых книг еще лежит в чемоданах или шкафах?
Я вышла прогуляться по Люксембургскому саду, устроилась на одном из железных стульев, наслаждаясь задумчивым очарованием сада, по которому столько раз ходили Рабиновичи.
После дождя внезапно запахло жимолостью, и я двинулась в сторону театра «Одеон», как Мириам в тот день, когда она натянула на себя пять пар трусов и отправилась через всю Францию в багажнике автомобиля. Афиши сообщали не о пьесе Кур-телина, а о спектакле по пьесе Ибсена «Враг народа» в постановке Жана-Франсуа Сивадье. Я прошла по улице Одеон, и ступеньки переулка Дюпюитрен вывели меня на улицу Медицинской Школы. Я миновала дом № 21 по улице Отфёй с его восьмиугольной угловой башенкой, где Мириам и Ноэми Рабинович гостили у Колетт Грее и часами мечтали о будущей жизни. Я пыталась расслышать голоса еврейских девочек далеких прошлых лет. Несколькими метрами дальше на улице обнаружился стенд с исторической справкой: «На территории, ограниченной улицей Отфёй, между домами № 15 и № 21, улицей Медицинской Школы, улицей Пьера Сарра-зена и улицей Арфы, в Средние века и до 1310 г располагалось еврейское кладбище». Коридоры времени постоянно сообщались друг с другом.