Едва я рассталась с Жераром, позвонила Леля, она хотела показать мне что-то важное, какие-то бумаги, которые нашла у себя в архиве. Надо было ехать к ней.
Когда я вошла в кабинет, мама протянула мне два письма, отпечатанных на машинке.
— Но печатный текст нельзя проанализировать! — сказала я Леле.
— Читай, — ответила она, — тебе будет интересно.
На первом письме дата — шестнадцатое мая 1942 года. До ареста Жака и Ноэми остается два месяца.
Мамочка-пуся!
Два слова наспех, чтобы ты знала, что я благополучно добралась. Долго писать не могу, жутко много работы, и вдобавок приходится работать за другого человека! (…)
Ты не находишь, что Но как-то изменилась? Совсем не такая веселая, как раньше. Все-таки мне кажется, она была рада провести со мной целые сутки, когда я так позорно тебя бросила. Сегодня в голове без конца вертится: бедные мои бобы! (…) Ты не слишком сердишься на меня за то, что я так мало времени провела в «Пикпике»? Крепко тебя целую, вечером напишу побольше.
Твоя Колетт
Второе письмо датировано 23 июля, то есть спустя тринадцать дней после ареста детей Рабиновичей.
Париж, 23 июля 1942 г.
Мой мамулик!
Придя домой, я обнаружила твое письмо от 21-го числа. Дальше буду печатать на машинке: так в два раза быстрее! Не то чтобы я хотела скорее покончить с письмом, но у меня работа, куча работы. (…) Новости разнообразные.
1. В конторе постоянно собачимся с Тосканом, Этьен твердо решил ехать в Венсен. (…)
2. В полдень получила письмо от г-на или г-жи Рабинович, которое меня расстроило: Но и ее брата увезли из дома, как и многих других евреев, и с тех пор родители не имеют о них никаких известий. Это было на той неделе, когда я должна был поехать в Лефорж. Видишь, не случайно мне так не хотелось ехать — я как чувствовала. Попробую связаться с Мириам. Бедная девочка Но. Ей 19, а брату только исполнилось 17. В Париже, говорят, было ужас что такое. Разлучали детей, мужей, жен, матерей и т. д.