— Конечно. Через несколько недель, вместе с твоим отцом. Я тогда ничего не сказала матери, хотела сделать ей сюрприз.
— О боже… Какая плохая идея!
— Очень плохая. Я поехала в Сереет, чтобы провести один летний месяц у Мириам. И привезла ей чемодан, гордясь и волнуясь, что дарю ей такое сокровище. Мириам помрачнела, потом молча приоткрыла чемодан. И тут же снова закрыла. Ни слова. Ни звука. Потом она убрала его в подвал. В конце отпуска, перед возвращением в Париж, я взяла оттуда несколько вещей: скатерть, рисунок маминой сестры и несколько фотографий, которые теперь хранятся у меня в архиве, и кое-что из документов… Я мало что взяла. После смерти Мириам в девяносто пятом году я нашла этот чемодан в Сереете. Он был пуст.
— Ты думаешь, она все выбросила?
— Кто знает. Сожгла. А может, раздала или подарила.
Несколько крупных, тяжелых капель дождя упало на лобовое стекло. Потом они застучали, забарабанили, как шарики. В Лефорж мы въезжали уже сквозь сплошные потоки воды.
— Ты помнишь, где находился дом?
— Уже не очень, но мне кажется, он был на выезде из деревни, ближе к лесу. Посмотрим, смогу ли я найти его так же легко, как в первый раз.
Небо почернело, как будто наступила ночь. Ветровое етекло запотело, и мы вытирали его рукавами джемперов. Дворники не справлялись. Мы кружили по деревне, Леля не узнавала ее, мы все время возвращались к исходной точке, как в кошмарном сне, когда ты на кольцевой развязке и никак не можешь найти съезд. А сверху лилась вода.
Мы приехали на какую-то улицу, где с одной стороны стояло пять-шесть домов, не больше, напротив виднелось поле. Дома стояли бок о бок, как луковицы на грядке.
— Кажется, это та самая улица, — вдруг сказала Леля. — Я помню, что напротив ничего не было.
— Подожди, я вижу надпись «улица Птишмен», припоминаешь такое?
— Да, вроде бы улица называлась так. А дом, по-моему, вот этот, — произнесла мама, остановив машину перед домом № 9. — Я помню, он стоял почти в конце улицы, не последним на повороте, а перед угловым.
— Попробую рассмотреть фамилию на воротах.
Я выбежала под дождь — зонт мы не захватили — и стала искать фамилию возле звонка. Вернулась назад совершенно промокшая.
— Имя Лемансуа тебе о чем-нибудь говорит?
— Нет. В фамилии была буква «икс», это точно.
— Может быть, не тот дом.
— У меня в бумагах есть старая фотография фасада, посмотри, и мы сравним.
— Но как сравнить? Ворота слишком высокие, ничего не видно.
— Залезай на крышу, — сказала Леля.
— На крышу дома?
— Да нет же, на крышу машины! Оттуда лучше видно, и ты сможешь заглянуть за ворота.
— Нет, мама, я не могу: вдруг люди увидят?
— Да пустяки, — сказала Леля, точно как в детстве, когда я стеснялась пописать между машинами.
Я вышла под дождь, открыла дверцу и, встав на сиденье, залезла на крышу. Выпрямилась с трудом, потому что из-за дождя кузов был очень скользким.
— Ну что?
— Да, мама, это тот самый дом!
— Иди звони! — крикнула Леля, которая ни разу в жизни мне не приказывала.
Вся мокрая от дождя, я несколько раз позвонила в дверь дома № 9. Я очень волновалась — я стояла перед домом Рабиновичей. Мне казалось, что и дом за воротами понял, что я пришла, что он ждет меня и улыбается.
Я довольно долго так стояла, но ничего не происходило.
— Кажется, никого нет дома, — обернулась я к расстроенной Леле и развела руками.
Вдруг послышался лай, и дверь дома № 9 отворилась. Появилась женщина лет пятидесяти. У нее были обесцвеченные волосы до плеч, чуть оплывшее красноватое лицо, она что-то говорила собакам, которые бегали и лаяли, и хотя я широко улыбалась в подтверждение своих добрых намерений, смотрела она настороженно. Собаки, немецкие овчарки, вертелись у нее под ногами, она злобно приказывала им замолчать, животные ее раздражали. Я еще подумала, отчего некоторые владельцы собак все время жалуются на них, их же никто не заставлял заводить домашних животных. А еще я подумала, что неизвестно, кто тут опасней — женщина или ее собаки.
— Это вы тут звоните? — рявкнула она, глянув на мамину машину.
— Да, — сказала я, старательно улыбаясь сквозь воду, капающую с волос. — Наша семья жила здесь во время войны. Они продали дом в пятидесятых, и мы подумали, нельзя ли нам, не доставляя вам беспокойства конечно, просто посмотреть сад, посмотреть, как тут все было…
Женщина преградила мне путь. А поскольку она была довольно крупной, то заслонила собой фасад дома. Она хмурилась. Сначала ее раздражали собаки, теперь — я.
— Этот дом принадлежал моим предкам, — сказала я, — здесь они жили во время войны. Вам что-нибудь говорит фамилия Рабинович?