Мы сидели в машине и ели бутерброды, совершенно оглушенные тем, что только что произошло. Молча жевали, уставившись в пустоту.
— Подведем итоги, — сказала я, доставая блокнот. — В доме номер девять новые владельцы не имеют никакого отношения к истории Рабиновичей. В доме номер семь никого не оказалось.
— Надо попытаться еще раз, после обеда.
— В третьем доме тоже никого не было.
— Потом была женщина из дома номер один, та, что говорила про клубнику.
— Думаешь, она отправила открытку?
— Все возможно. Давай попробуем сравнить ее почерк с почерком на почтовой открытке.
— Надо также учитывать мужа.
— Думаешь, они могли это сделать вдвоем? Хесус сказал, что, вероятно, текст справа и слева на открытке писали разные люди… Тогда получается правдоподобно…
Я взяла блокнот, в который мужчина записал свой адрес.
— Я отправлю Хесусу, пусть скажет, что думает. У меня также есть почерк Мириам.
— Все это очень странно…
Вдруг у Лели на дне сумочки зазвонил телефон.
— Номер скрыт, — обеспокоенно сказала она.
Я взяла у нее из рук телефон и ответила:
— Алло. Алло!
Слышалось лишь слабое дыхание. Потом звонивший отключился. Я посмотрела на Лелю, она выглядела слегка удивленной, и тут телефон зазвонил снова. Я включила громкую связь.
— Алло. Слушаю вас. Алло!
— Идите к месье Фошеру, там вы найдете рояль, — сказал неизвестный в трубке и сразу нажал отбой.
Мы с мамой смотрели друг на друга вытаращив глаза.
— Тебе о чем-нибудь говорит эта фамилия — Фошер? — спросила я Лелю.
— Конечно, говорит. Перечитай письмо от мэра Лефоржа.
Я схватила папку с письмом.
Уважаемый господин директор!
Я имею честь сообщить Вам, что после ареста семьи Рабиновичей (…) Две свиньи вместе с обнаруженным зерном сейчас находятся у г-на Жана Фошера…
— Надо было раньше догадаться. Мы же говорили об этом в машине.
— Посмотри в «Желтых страницах», может быть, найдется адрес этого Фошера. Надо обязательно с ним встретиться.
Я посмотрела в зеркало заднего вида, и у меня возникло смутное ощущение, что за нами следят. Я вышла из машины, хотелось размяться и подышать воздухом. Сзади зашумел мотор. Я зашла на сайт «Желтых страниц», но никаких следов Жана Фошера не обнаружила. Однако, введя просто фамилию Фошер, без имени, увидела на мобильном телефоне адрес.
— Что там? — спросила мама, заметив выражение моего лица.
— Господин Фошер, улица Птишмен, одиннадцать. Мы только что там проезжали.
Леля завела мотор, и мы поехали по тем же самым дорогам. Сердца у нас обеих колотились так, словно мы сознательно мчались навстречу большой опасности.
— Если сказать, что мы — родня Рабиновичей, нас ни за что не пустят в дом.
— Придется что-то придумывать. Но что? У тебя есть какие-нибудь идеи?
— Никаких.
— Ну, мы должны найти предлог, чтобы он привел нас в гостиную и показал свой рояль…
— Можем сказать, что мы коллекционируем рояли?
— Нет, звучит подозрительно… Но можно сказать, что мы антиквары. Вот. Что оцениваем разные предметы, и если ему интересно…
— А вдруг он откажется?
Я нажала на звонок с фамилией Фошер. Из дома вышел пожилой, отлично сохранившийся мужчина в прекрасно отглаженной одежде. На улице вдруг стало тихо.
— Здравствуйте, — довольно любезно сказал он.
Мужчина был ухожен, чисто выбрит, щеки лоснились — явно от хорошего увлажняющего крема, волосы аккуратно подстрижены. В саду я заметила странную, крайне уродливую скульптуру. Она подсказала мне идею.
— Здравствуйте, месье, извините за беспокойство, мы работаем в Центре Помпиду в Париже, возможно, вы слышали о таком?
— Это, кажется, музей.
— Да, мы готовим большую выставку одного современного художника. Вы вообще интересуетесь искусством?
— Да, — сказал он и пригладил волосы, — ну то есть как любитель…
— Тогда вы поймете нашу просьбу. Наш художник работает со старыми фотографиями. Точнее, с фотографиями тридцатых годов.
Мама кивала при каждом моем слове, не сводя с мужчины глаз.
— И наша задача — находить для него фотографии того периода на антикварных развалах или в частных домах…
Мужчина внимательно слушал. Строго нахмуренные брови и скрещенные на груди руки свидетельствовали о том, что он не из тех, кому можно скормить всякие бредни.
— Для инсталляции нужно много фотографий того периода…
— Мы выкупаем снимки по цене от двух до трех тысяч евро, — сказала Леля.
Я посмотрела на маму с некоторым удивлением.