— У вас каждая история — хоть книгу начинай писать, — заметила Мария.
— Может, и начну! Вот отойду от дел и напишу мемуары! — улыбнулся Игнат. — Гиззат хочет лет через десять яблоневый сад вырастить. Уже даже саженцы посадил. А я буду там в тени деревьев писать свои рассказы, пока он гусениц собирает.
Я, представив себе эту картину, фыркнула и погладила пыльного тощего снарка, вцепившегося в мое плечо.
— А ты свой сад не хочешь завести? — спросил Муса Ахмедович.
— Нет, пусть мои сыновья сажают. Не мое это, ты же знаешь, — пожал плечами Игнат. — А мальчишкам моим вроде нравится, старший так вообще уже свое хозяйство имеет: скотину купил и огород разбил.
Тут зверек на моем плече резко и требовательно свистнул, перебив Игната.
— Мне нравится этот снарк, — заявила я. — Правда, он какой-то мелкий, но это не беда — откормлю. Но сначала надо придумать ему имя.
Потом в отделе началась такая суета, что даже вспоминать не хотелось. Какие-то отчеты, телефонные разговоры, компенсация командировочных, подписание бумаг в бухгалтерии, и все это в ужасной спешке. Когда все закончилось, я посадила второго снарка, которому дала имя Проныра, в клетку и попросила Марию и Павла присмотреть за питомцами. Мария, конечно, была категорически против, но не отзывать же меня из законного трехдневного отгула? К тому же Спотыкач оказывал на своего братца-снарка положительное и успокаивающее влияние, поэтому я ушла отдыхать с почти спокойным сердцем.
За эти три дня я выспалась, съездила к родителям, отошла от кошмарного сна и даже успела сходить в тот самый двор и удостовериться, что там сейчас глубокая осень и нет никакой цветущей сирени.
На четвертый день, отдохнув и перезагрузившись, я с удовольствием вошла в почтовое отделение на Черноморской и даже с какой-то нежностью выслушала ворчание Алсу Ибрагимовны, кивнула девочкам-операторам, помахала Гене и прошла в кабинет Специального отдела.
И понеслись неторопливые, наполненные работой с приборами, кристаллами, чтением Тетради Мастеров и прочей документации дни. Я разбирала, собирала, заменяла, даже паяла и продолжала учиться, теперь уже летать. Получалось у меня плохо, и, пожалуй, лучше всех по этому поводу высказался внутренний Геннадий: «Не орел ты, Танька. Ползать тебе по земле с ящерицей!»
А я и не была против: с Мурзиком мне было привычнее и спокойнее, да и падать с него невысоко. Но Муса Ахмедович оставался непреклонным и все спешил, все торопил нас. Выбирая между львом и снежным барсом, я по совету Мусы решила тренироваться на последнем, более миролюбивом и мелком. Лев вообще подпускал к себе только Мусу и Марию.
Заниматься со мной стал Игнат, который маялся от скуки в ожидании людей Гиззата и к тому же хорошо летал на Барсике. Барса мы прикармливали рыбой. С Мурзиком в этом деле было проще: яйца и тем более хлеб и яблоки не пачкают рук так, как сырая рыбья голова. К тому же к рыбьим головам питали слабость мои снарки, Проныра и Спотыкач: стоило им почуять угощение, как начинался «снаркопсихоз». Один возмущенно свистел, другой адски завывал; первый давил на жалость, второй яростно выдирал еду из рук. Да и Барсик от них не отставал: если он чувствовал запах рыбы, но не получал ее, то старался выбросить меня из седла или просто отказывался взлетать.
— Кошки любят ласку, но при это с ними надо строго! — объяснял Игнат. — А ты все гладишь его. Конечно, он из тебя веревки вьет. Надо с ним как со снарками — твердо!
Но как можно быть строгой с большой, пушистой, красивой кошкой? Никак! Вот и не выходило у меня приструнить наглого Барсика.
Через день я уже научилась ухаживать за ним и довольно прилично держалась в седле: уроки езды на Мурзике не прошли даром. Но вот взлет и посадка до сих пор давались мне тяжело.
— Ну что ты опять зажмурилась? Чего боишься? Это же просто воздух! Не втягивай голову и не выпускай поводья! Да что же это такое? — сокрушался Игнат.
Я никак не могла привыкнуть к резкому толчку, с которым Барсик отрывался от земли, и самому ощущению полета.
— Похоже, придется тебе, Таня, пока ездить на Мурзике, — вздыхал Игнат.
Я была бы только рада, но Муса упорствовал, а однажды пришел на площадку и сам стал гонять нас с барсом. Правда, взлетать высоко он мне пока запретил.
— Всему свое время, — говорил Муса Ахмедович. — Успеешь еще, надо сперва приноровиться к животному. Пригнись! Сожми колени, чтобы не упасть.
Однако у Барсика было свое мнение о том, как высоко нам следует подниматься. И когда он шутя взмывал выше, чем было дозволено, мне сразу хотелось покрепче вцепиться в его мягкую шерсть, зажмуриться и заорать от страха.
— Не балуй! — кричала я, заваливаясь на спину.
Если бы не крепления, удерживавшие меня на спине кошки, на каком-нибудь занятии я бы точно свалилась.
Через несколько дней Муса Ахмедович разрешил мне описать пару кругов над выездной площадкой. Что мы с Барсиком и сделали, пока все напряженно наблюдали за нами снизу.
Не могу сказать, что я получила неописуемое удовольствие от полета: да, вид сверху открывался фантастический, но ветер неприятно бил мне в лицо, отчего слезились глаза, и трепал волосы, а когда барс проваливался в воздухе на метр вниз, мои внутренности ухали туда вместе с ним и скручивались в клубок. Я стала понимать Павла, который наотрез отказывался летать и ездил только на Мишке. Теперь мне тоже так хотелось.
Вестей от Гиззата пока не было, а из столичного ревизионного управления нам поступали какие-то странные распоряжения. Сначала там потеряли наши отчеты, потом нам запретили выезжать в Дэон, а затем из Москвы позвонили и срочно вызвали Игната обратно. Все это очень не понравилось ни Мусе Ахмедовичу, ни самому Игнату.
Меня в курс дела не вводили, но я случайно услышала, как Мария обсуждала происходящее с Мусой Ахмедовичем. А на следующий день Игнат сказал:
— Думаю, мне надо выехать в Дэон. Документы, которые в Москве вроде бы как потеряли, я продублировал. Какая-то хрень происходит там у них в управлении, пусть сами разбираются.
— Стоит ли нам соваться в Дэон? — нахмурился Муса Ахмедович. — Может, они не зря запрещают?
— Если бы там было настолько опасно, то давно бы уже прислали к вам кавалерию, — покачал головой Игнат. — Думаю, ничего страшного не будет, если мы просто переговорим с женой Тимура.
— Тот самый случай, когда повар и водитель спасают мир? — засмеялась Мария. — А кстати, где люди Гиззата?
— Он решил сам ехать с нами: сказал, заодно проведает родню. Там, в Дэоне, нас уже будут ждать его люди. Думаю, дня за три управимся.
— Я не смогу отправиться с вами, — вздохнул Муса Ахмедович. — Вызвали в головное. Улечу до конца недели…
— Ну, тогда я поеду, — обрадовалась Мария, — а то засиделась тут с бумагами. А на Базе оставим Павла и Татьяну.
— Добро, — кивнул Муса Ахмедович.
Провожали Марию и Игната всем отделом. Ястребок перебирал когтистыми лапами и нетерпеливо клекотал: видно было, что ему не терпелось взлететь.
— Застоялся мальчишка, — ласково улыбнулась Мария.
Она была одета, как арзунские женщины: в длинное теплое платье, расшитую жилетку и кожаный полуплащ до колен, напоминавший местный кафтан. Сначала Мария хотела надеть свои любимые галифе и китель, но Муса Ахмедович и Игнат настояли на том, чтобы не выделяться среди жителей Империи.
— Все же Дэон — не Арзун, где тебя знает каждая собака, — говорил Муса. — Не стоит рисковать.
— Да как я полечу во всем этом? — возмущалась Мария.
— Надо постараться, — мягко, но твердо отвечал Муса Ахмедович.
Игнат тоже облачился в местную одежду, но в ярких полосатых штанах, мягких кожаных сапогах и похожем на халат стеганом кафтане выглядел, как настоящий модник. На голову он напялил малахай с длинным меховым хвостом.
— А это еще зачем? — недовольно покосился на шапку Игната Муса. — Разве здесь такое носят?
— Я ношу, — уперся тот. — А что? Тепло и красиво.
Муса не стал спорить, но настоял, чтобы участники экспедиции надели пластинчатые доспехи наподобие тех, что носили тэнгуны.