— Просто мы непривычны к таким путешествиям, — сказал Павел и принялся готовить завтрак, периодически с кряхтением потирая спину. — Думаю, скоро мы уже станем бывалыми путешественниками.
«Или просто помрете от холода, голода или зубов диких зверей», — заметил внутренний Геннадий.
Через несколько часов мы как-то незаметно для самих себя вышли в степь. Далеко вперед, насколько хватало глаз, простиралось колышущееся море. Оно словно струилось и текло по земле серыми и золотыми волнами трав, местами сменяясь невысокими кривыми кустарниками.
Вокруг и правда было ни души. Особенно непривычным для меня было отсутствие столбов линий электропередач и проводов.
— Это и есть та самая острая трава? — спросила я у Павла, беспокоясь за наших животных.
— Нет, она южнее. Это обычный ковыль, — ответил он и, цокнув языком, направил Мишку прямо в желтое море.
Идти по степи было еще хуже, чем по холмам: глазу зацепиться было не за что. Единственным развлечением для меня стали птицы, то и дело выскакивавшие из-под ног наших животных.
Устраиваясь на очередную ночевку, я спросила у Павла:
— Паш, нас тут не сожрет кто-нибудь? Какой-нибудь динозавр или другой какой хищник?
— Вряд ли, — успокоил меня он. — Во-первых, с нами Мишка, а во-вторых, из зверей здесь водятся только тушканчики и суслики. Спи давай.
— Подожди спать. Расскажи еще что-нибудь о Призрачном драконе. Может, ему уже пора открыть глаза и посмотреть вокруг?
— По мне, так лучше обойтись своими силами, — немного подумав, ответил Павел. — Все те три раза, когда, согласно легендам, появлялся Призрачный дракон, мир находился в шаге от катастрофы. Так что лучше не доводить до этого.
В эту ночь я спала гораздо спокойнее: то ли от того, что оба снарка дружно сопели у меня под боком, то ли от негромкого умиротворяющего хрюканья Мурзика. Проснувшись на рассвете, я осмотрелась: Павел еще спал, в воздухе стояла утренняя туманная дымка, вокруг тишина. И среди всей этой безмятежности я вдруг услышала голос Мусы Ахмедовича.
— Ты уверен, Расул?
Муса Ахмедович спускался на эскалаторе на перрон станции «Северный вокзал». В сером шерстяном пальто и кепке похожий то ли на усталого банковского служащего, то ли на инженера, он разговаривал с немолодым мужчиной в кожаной куртке.
— Слухи о том, что в отделе появился предатель, ходят давно, — отвечал Расул. — Что-то готовится, Ахмедыч, ты поэтому не расслабляйся! Я тут направил запросик в Москву, пока ты был в командировке, посмотрим, что они нам ответят.
— Что за запрос? — насторожился Муса Ахмедович.
— Да по кристаллу одному. Есть у меня подозрение, что он не простой.
— Ты уверен, что это безопасно?
— Авось пронесет, — усмехнулся Расул. — На ловца, если что, и зверь прибежит. Да, Муса, я три дня отгула возьму, — он постучал ладонью по груди, — к кардиологу схожу: мотор барахлит что-то.
Послышался шум приближающегося поезда, поднялся ветер, и Муса Ахмедович придержал кепку.
— Трех дней-то хватит тебе для обследования? Ты все же будь осторожнее, Расул, — вздохнул он. — Сейчас всем нам необходимо быть в форме. Если это хофу снова мутят воду, то не миновать нам очередного прорыва и войны.
Расул молча кивнул. Свист нарастал, в конце тоннеля забрезжил свет, и полы его длинной кожаной куртки затрепетали на ветру. Придерживая их, он крикнул Мусе Ахмедовичу:
— А ты тоже почувствовал, что метро болтает сильнее? Я уже стал улавливать отдельные слова. Впечатляет, скажу тебе.
Муса не ответил и как будто к чему-то прислушался. Вместе с поездом по перрону промчалось эхо, словно завывавшее: «Пронесё-ё-ёт».
А потом кто-то деловитым голосом Козлиного ответил: «Нет».
Сказано это было четко и со скучающим тоном, но так, что сразу стало понятно: что-то будет. Оба, и Муса, и Расул, вздрогнули и обернулись. Я тоже огляделась: поезд со скрипом остановился, из вагонов повалил народ. Дождавшись, пока все выйдут, я вошла внутрь вслед за Мусой Ахмедовичем и Расулом, и тут кто-то тронул меня за плечо.
— Вставай, Таня, пора! — сказал Павел.
Я уселась в спальнике, стряхивая с него капли: под утро прошел небольшой дождь. Голова болела, и меня немного знобило: уж не простудилась ли?
Павел уже протягивал мне кружку с горячим сладким чаем, обеспокоено заглядывая в мое усталое лицо.
— Опять дурной сон?
Я кивнула, с благодарностью взяла кружку и сделала большой глоток горячего чая.
— Уф-ф-ф, хорошо, — довольно протянула я. — Приснится же всякий бред!
Чай прогнал мерзкое ощущение тумана в голове, и я стала помогать Павлу складывать наши вещи и грузить их на Мишку и Мурзика.
Мы даже не подозревали, насколько легко и комфортно проходило наше путешествие, до сих пор больше напоминавшее необременительный туристический поход. Весь день шел дождь: поздняя осень в полную силу вступила в свои права. Ливень, град, а потом и многочасовая морось сделали свое дело: мы замерзли, устали и промокли, как бродячие собаки на дороге. Вечером Павел с трудом приготовил горячую похлебку с крупой и салом, а я, проклиная погоду, недоумевала, почему мы не прихватили с собой палатку. Вот забыли, и все тут. Павел тоже вздыхал и, подозреваю, грустил о том же.
Проснувшись и с трудом разогнув свои промокшие спины, мы обнаружили, что медведь пропал. Мишка каждую ночь отправлялся на охоту, но утром всегда был на месте. А сегодня он не вернулся. Мы прождали его несколько часов, периодически высвистывая команду «назад» в мой свисток-артефакт, но тщетно.
И тогда, погрузив вещи на Мурзика, мы пошли дальше пешком. Ходоки мы были так себе: ноги разъезжались на мокрой скользкой земле, постоянно натыкались на какие-то ямки, норы сусликов, камни, неровности. Несколько раз я сильно споткнулась и чуть не подвернула ногу, но в конце концов привыкла: просто глядела себе под ноги и старалась не отставать от Павла.
Потом вновь пошел уже опостылевший дождь — кожаные плащи отяжелели, ботинки промокли.
— Такими темпами мы доберемся до станции не раньше, чем через пару недель, — уныло сообщил мне Павел. — И то если повезет.
— А до Тира-то далеко еще? — проскрипела я, чувствуя, как плещется в ботинках вода. — До него бы хоть дойти.
— До Тира, думаю, осталась пара дней пути. Хотя… может, и больше.
Мы устало тащились вперед под дождем, даже Мурзик весь вымок, а его гребень как-то побледнел. Сидевшие на нем снарки казались двумя мокрыми, нахохленными курицами и недовольно шипели и на нас, и на ящерицу. Приходилось то и дело останавливаться, чтобы отдохнуть и согреться горячим супом, который Павел разводил из пакетов прямо в кружки. А еще нужно было следить за снарками, потому что Проныра умудрился спереть пару пакетиков, прогрызть в них дыру и сожрать все содержимое.
— Вот гад, — обругал снарка Павел. — Ведь я тебе только что сухарь отдал, проглот ты этакий!
— А, бесполезно, — я устало махнула рукой, прихлебывая горячее варево из металлической кружки. — Он из спортивного интереса ворует. Так что надо часть еды на себе тащить.
— Лучше мы этого гада в сумку запрем, — решил Павел и попытался поймать шустрого зверька.
Проныра с шипением спрыгнул со спины Мурзика и юркнул в мокрую траву.
— Надеюсь, там ты еще сильнее вымокнешь, — мстительно произнес Павел.
— Он тебе отомстит, вот увидишь, — покачала я головой. — Дождется, пока ты расслабишься, и как-нибудь нагадит. Ты только подожди.
— Да он совсем обнаглел! — возмутился Павел.
— Это точно, — вздохнула я. — Надо что-то с ними делать. Как-то дрессировать, что-ли. Есть какие-нибудь приспособления для этого, не знаешь? Если аристократия держит снарков как домашних зверушек, то наверняка должно быть.
— Поищем в Тире, — буркнул Павел.
Вечером дождь кончился, но зато заметно похолодало. Павел развел костер, нарубив на растопку высохшее колючее дерево, и мы попытались просушить часть вещей, но получилось у нас плохо.