Проныра за ночь так и не появился, зато Спотыкач обсох и отлично выспался в моем спальнике. А утром мы обнаружили, что Мурзик свернулся в клубок и впал в спячку.
— Ну все, — вздохнул Павел, — теперь дней пять будет дрыхнуть, а может, и дольше.
— А вдруг до самой весны?
— Не-е-т, — засмеялся Павел, — на моей памяти он дольше двух недель не спал. Так что проснется.
— Будем ждать?
— Конечно, нет, пойдем пешком. До Тира идти день-два максимум. Чтобы быстрее добраться, пойдем налегке. — Павел ткнул зеленый бок ящерицы испачканным в грязи носком сапога: — Эх, Мурзейка, подвел ты нас, друг!
Мы оставили Мурзика под кустом колючего кустарника, закрыли его ветками, чтобы не был сильно заметен, и там же оставили наши вещи: все равно на себе столько не утащить. Каждый повесил на плечо по большой сумке. К середине дня мы выбрались на размокшую от дождей дорогу. Грязь была страшная, и я с трудом выдергивала ботинки из размокшей чавкающей глины, беспокоясь о том, что могу просто потерять их в этой жиже.
— Может, все же по степи пойдем? — предложила я Павлу.
— Один наш зверь пропал, — пыхтел он, шагая по грязи, — второй впал в спячку. Мурзик, конечно, потом нас нагонит — у него отличный нюх. Это дорога — самый короткий путь. Так что давай просто дойдем до Тира в целости и сохранности, а там уже решим, как нам перебраться на другую сторону озера.
Глава двадцатая
До паромной переправы мы добрались к вечеру следующего дня. Наверное, можно было дойти быстрее, но Павел сказал, что мы сильно отклонились на юг и пришлось спешно «подниматься» на север. Небо затянуло тучами, стемнело, видимость была очень плохая, но у тирской паромной переправы горел маяк, видневшийся издалека еще при подходе к городу.
Пока мы шли, Павел рассказал мне, что еще лет десять назад на месте города был небольшой, окруженный хлипким частоколом поселок с парой грязных улиц и деревянными воротами из досок, которые закрывались на ночь и даже не охранялись. Сейчас на его месте раскинулся большой торговый город с каменными домами, огромным рынком, множеством трактиров и храмом, а некоторые улицы даже освещались фонарями. Вход в город перекрывали ворота из толстых бревен, за которыми стояла пара тэнгунов, которых я сразу узнала по зелеными кафтанам и оранжевым наборным поясам.
— Да, похоже, дела в Тире идут неплохо, — пробормотал Павел. Проходя через ворота, он кинул мелкую монетку в специальный ящик на входе.
— Это за вход? — спросила я, уныло плетясь следом: ботинки, набрав воды и грязи, стали невероятно тяжелыми. — Здесь теперь какое-то важное место? Ты говорил, что паром — единственная возможность быстрее добраться на восток.
— Да, — устало кивнул Павел и добавил: — Ночевать будем там, где всегда останавливался Муса Ахмедович.
Тир, торговый город на берегу Срединного озера, в темноте казался мрачным и не располагал к прогулке. По улицам расползался какой-то серый туман, каменные мостовые влажно поблескивали. Воды вокруг было много: в воздухе стояла морось, сверху капал мелкий дождь, на земле блестели лужи. Если центральные улицы еще были вымощены камнем, то в переулках попроще они были в лучшем случае покрыты деревянными настилами, а в худшем — просто земляными, узкими и размытыми дождем. А еще в городе ощутимо пованивало стоячей озерной водой, тиной, немного рыбой и очень сильно — дымом.
— Смотри не упади, — простуженно бурчал Павел, весь отсыревший, вплоть до отросшей за эти дни бороды, с красным носом и ужасным насморком.
Я тоже выглядела не лучше и больше всего на свете мечтала о сухой одежде и горячей еде.
— Запашок тут, конечно, стоит, — вздохнул он. — Вроде раньше так сильно не воняло. Ну да ладно, перетерпим, не сахарные.
— Ты давно здесь был? — спросила я, сунув замерзшие руки под мышки.
— В прошлом году.
Дома стояли с закрытыми ставнями: жители Тира ложились спать рано. Только в центре города светились окна трактиров. По улицам в сырой мгле нам встречались редкие прохожие, похожие на привидения, и иногда стража. Нас ни разу никто не остановил и, вопреки моим опасениям, не попытался ограбить, и мы довольно быстро добрались до трактира.
— Что это за место? — поинтересовалась я, с трудом шевеля одеревеневшими от холода губами.
— Его знакомый Мусы Ахмедовича держит, — сказал Павел. — Медведем зовут — это прозвище вроде. Мужик суровый, но надежный, и кухня у него хорошая.
Трактир оказался двухэтажным каменным зданием с широкими окнами, типичным для городков Империи: крыша с загнутыми вверх краями покрыта темной от сырости черепицей, на коньке — фигурка Тэнлу. За мутным цветным стеклом горел свет, исходивший, вероятно, от камина или очага. Павел решительно шагнул вперед, толкнул тяжелую дверь, зашел внутрь и прогудел:
— Здорово, хозяин!
Я с замирающим сердцем юркнула следом.
В трактире было тепло и душно, пахло едой и людьми, но после сырой улицы вся эта обстановка казалась мне прекрасной. Небольшое окно было отделано витражом с изображением огнедышащего дракона и воина, под потолком висела круглая люстра с зажженными свечами. Хозяин гонял с поручениями кухонных работников и беседовал с немногочисленными посетителями, которые пили у стойки. Если не обращать внимания на клинок, висевший у хозяина на поясе, то можно было представить, что это какой-то ирландский паб, стилизованный под старину.
— Прямо как в кино, — призналась я. — Все никак не могу поверить в реальность происходящего.
— Внутренний Геннадий включился? — засмеялся Павел, который снял плащ и теперь наслаждался теплом. — Да ну его в баню, сейчас поедим горячего и пойдем спать. Дела подождут до завтрашнего утра.
— В фильмах и книгах от такой беспечности всегда случается какая-нибудь гадость, — заметила я.
Павел лишь тяжело вздохнул. Посетителей в трактире было немного, и мы заняли столик подальше от двери и поближе к камину. Высокая и седая сухопарая помощница Медведя принесла нам еду, с неодобрением посмотрела на лужу, натекшую с мокрого плаща Павла, и ворчливо сказала:
— Одежду-то и отряхнуть мог бы, Почтовый.
— Э-э… — смутился Павел. — Не подумал как-то…
— Ладно уж, — махнула она рукой, — ешьте вот. Медведь вам лично распорядился подать. Знает, что вы с дальней дороги.
Она покосилась на меня, с подозрением оглядев кожаный полукомбинезон и короткие кудрявые волосы, и ушла, всем своим видом выражая осуждение.
— Вот уж не думала, что мы так бросаемся в глаза, — сказала я. — Надо менять одежду.
Павел кивнул и набросился на еду: густую и острую жирную похлебку вроде венгерского гуляша в глубокой миске, лепешки, травяной чай в закопченном металлическом чайнике и зелень. Все было горячее, свежее и очень вкусное, особенно после опостылевших сухих пайков и пакетиковых супов. Некоторое время мы молча ели, дуя в деревянные ложки. Скоро от острой и горячей еды по всему телу растеклось приятное тепло, замерзшие пальцы ног сладко заныли, а к лицу прилила кровь.
— Хорошо-то как, — довольно протянул Павел, когда наконец управился со своей порцией и даже собрал остатки густого супа куском лепешки.
Он налил нам чаю, взял свою чашку и, прищурившись, посмотрел на открытый огонь в камине.
— Да, ты права, — наконец со вздохом сказал он, — откладывать нельзя. Пожалуй, переговорю с хозяином: надо узнать последние новости. Он уже понял, кто мы, так что нет смысла хитрить.
Павел с трудом поднялся и медленно, приволакивая сбитые ноги, направился к стойке. Хозяин, высокий плотный мужчина со сломанным носом и мрачным лицом, какое-то время молча слушал Павла, потом кивнул, что-то коротко сказал и вручил ему ключ от комнаты на втором этаже.
Мы с Павлом поднялись по скрипучей лестнице, которая вывела нас в узкий коридор с комнатами для постояльцев. Наша находилась в самом конце: небольшая спаленка с низким потолком, окном, закрытым ставнями, умывальником и двумя жесткими топчанами с тощими матрасами. В углу была небольшая печка, уже растопленная, в которой ободряюще потрескивал огонь.