Наконец явился старик вахтер, успокоил кричавшую женщину, да и все при нем притихли.
— Ну, говори дату рождения, — опять принялся за свое чиновник.
— Ибраима Дьенг. Родился в Дакаре около 1900 года, — отчеканил парень в куртке.
— А сколько в году месяцев? — спросил чиновник, насмешливо скривив губы.
— Двенадцать, — доложил заступник, пристально и сердито глядя на него.
— В каком же месяце он родился?
— Послушай меня, приятель, — снова вмешался вахтер, обращаясь к Дьенгу. — Послушай меня хорошенько. Наверняка найдется кто-нибудь, кто родился в один день с тобой.
— Здесь все написано, — заупрямился Дьенг. — Вот у меня карточка избирателя. Там обозначено, когда я родился.
— Позволь-ка, — сказал вахтер, отстраняя парня в куртке. Тот поднял на него свой открытый взгляд и увидел в глазах вахтера огонек безумия, характерный для упрямых людей. Старик обратился к Дьенгу, поразившему его своей одеждой. — Надувают вас с этими карточками избирателя, — сказал он. — Чтобы заставить человека голосовать, напишут что попало. Разве будут они искать, лишний труд на себя брать. Погляди, сколько здесь реестров, а в подвале еще больше. Надо пересмотреть их все, один за другим.
— Папаша, — заговорил парень в куртке, — а разве нельзя сделать так: пусть он оставит свое имя и фамилию на бумажке, их поищут в реестрах.
— Ты что, хочешь учить нас нашему делу? Если сделать так, как ты говоришь, ему придется ждать больше двух месяцев.
— Ну, уж это чересчур!
— Сделай так, как он тебе советует. Поищи кого-нибудь, кто засвидетельствует, что его и твоя дата рождения совпадают, — добавила женщина.
Дьенг подавил горячее желание сказать, что все вышло по ее вине.
— А не найдешь такого, поищи влиятельного человека, — шепнул Дьенгу на ухо старик вахтер.
«К кому же пойти? К мулле в их мечети? Нет!.. Никого-то он не знает. Что делать… А в этой стране, если у тебя нет знакомств, нет поддержки, ничего не добьешься. Вот доказательство: уже сколько времени я безработный, все обещают взять меня обратно, да не берут. А других, кто со мной работал, взяли», — рассуждал Дьенг сам с собой.
С площади Независимости он направился к рынку Сандага. На перекрестке поискал глазами какого-нибудь знакомого, чтобы попросить у него двадцать франков. Все лица тут были замкнутые и чужие; все эти глаза, эти рты, эти уши казались ему безжалостными. К кому обратиться? Вон к тому подвижному, хорошо одетому человеку? Нет, Дьенг не мог льстить и фиглярничать, как Горги Маиса. Какой-то молодой человек встретился с ним взглядом, внешность его напомнила Дьенгу дальнего его родственника, четвероюродного племянника, живущего в этих краях. Возникло настойчивое желание пойти навестить этого четвероюродного племянника. «Да ведь я буду выглядеть лизоблюдом», — говорил он себе. А еще смущало его то, что этот родственник, приехавший из Франции, вывез оттуда белую жену. Но пойти к нему просто необходимо. Попросить у него только двадцать франков на автобус. Не откажет же ему племянник.
Он подошел к воротам из кованого железа и боязливо оглядел дворик, прежде чем решился нажать указательным пальцем на кнопку электрического звонка. Холодный пот побежал у него по спине. Калитку отворил бой в белом фартуке.
— Господин только что пришел, — сказал он, провожая Дьенга в гостиную.
Гостиная произвела на Дьенга глубокое впечатление. Так неприятно было чувствовать себя тут незваным гостем. Он переводил взгляд с одной вещи на другую, все тут требовало тишины и молчания. Он не осмеливался присесть, и ему так хотелось, чтобы племянник вышел к нему без своей Мадам.
В гостиной появился человек лет тридцати без пиджака, в рубашке с короткими рукавами. Как только он увидел дядюшку, тотчас постарался ободрить его, стал расспрашивать, как поживают домашние и родственники. Позвал Мадам и двух своих ребятишек, представил их Дьенгу.
Мадам совсем не помнила этого дядюшку. Разве можно запомнить имена и лица всей родни, которую она видела только раз, три года тому назад, — ведь эти люди исчезли с ее горизонта. Разве муж не сказал ей однажды в откровенной беседе, вполне естественной для супругов в смешанном браке: «Все эти родственнички навещают нас лишь тогда, когда они в нужде. Так зачем же нам терпеть их африканскую общительность».