Глава 17
Таня кормила дочку грудью, а все семейство собралось вокруг и смотрело на молодую мать. Родители Тани сидели в умилении рядышком. Сережа сидел счастливый, спокойный. Даже маленький Гендос притих и стоял около матери, внимательно наблюдая за ней и за крошечной сестренкой.
Таня была прекрасна. Она сидела в кресле, держа младенца на руках, и смотрела, как дочь сосет. Темно-русые волосы, прихваченные сзади большой заколкой, чтобы не мешали, полукруглыми прядями падали на щеки, взгляд был спокойным и сосредоточенным. Одна забота владела матерью – чтобы дочка съела положенное. Но какая великая забота! Луч света из окна освещал обнаженную грудь и личико дочери, обрамленное чепчиком. «Прямо Леонардо да Винчи!» – с гордостью подумал Сережа. Прокофьичу пришла в голову та же ассоциация.
– Мадонна, вылитая мадонна! – воскликнул он.
– Да… Такая красавица могла бы выйти замуж за иностранца… – мечтательно произнесла Танькина мать. Простецкое лицо ее расплылось от счастья и бездумья, а язык молол нечто потаенное, «из глубины костного мозга», как говорил Прокофьич, не признававший у жены наличия головного мозга. Анна Петровна испугалась, что сказала не то, поднесла ладонь ко рту, желая затолкать назад вылетевшие слова, и стрельнула глазами на зятя и на мужа.
«У, дура, – подумал Сережа. – Весь Танькин идиотизм от нее!» Хотел встать и уйти из комнаты. Но решил не обижаться на убогую и не портить счастливую минуту из-за ерунды.
Сережа остался сидеть, не переменив позы, только уже не любовался женой и детьми, а думал о сиюминутном, суетном.
А родители Тани сконфузились на несколько минут. Потом неловкость прошла без последствий, Сережа не отреагировал на сказанную глупость, и они продолжали радоваться. Ведь эта идиллия – целиком их заслуга, результат многолетнего ежедневного труда. Это они выучили Таню в школе, «поступили» Таню в институт. Пять лет учили ее в институте, каждую сессию опасаясь, что дочку выгонят. Выдали замуж за хорошего парня, ровесника, помощника. Теперь они, родители, вместе с Сережей растили детей. Вот результат их стараний: двое чудесных малюток, а у Тани дела не хуже, а лучше, чем у других. Ведь чего только не говорили им врачи про Танину психику! Не послушались врачей и тянули дочь по жизни в общем потоке, не оставили ни в одной тихой заводи для неполноценных. Именно тянули, вели за руку.
И Сережа, на которого можно положиться во всем. Во всем! Взвалил на себя ношу и несет. Да и куда он теперь от двух детей денется? Будет тащить, человек верный. Нет, нет, в том смысле, что детей любит, к Тане привязан, к ним, родителям, хорошо относится. Ну, и есть за что.
Когда поняли, что будет второй ребенок, решились, что называется, на второго, Анна Петровна сразу заговорила об имени будущего ребенка. Когда сына назвали Генкой, она не возражала, свежи еще были воспоминания о трагедии, побаивалась трогать эту тему. Для Сергея было ясно, что сына нужно назвать как его отца. Но теща, видимо, имела свое, хоть и не высказанное, мнение. И вот настала пора высказаться.
Сидели на кухне, пили чай. Вдруг Анна Петровна ни с того ни с сего говорит:
– Если вы не назовете мальчика Андрюшей, я не смогу вам помогать, – сказала, поджала губы в ниточку и стала смотреть перед собой не мигая.
У Сережи лицо налилось красной краской, захотелось шмякнуть чашку об пол. Грозовую обстановку разрядил Гендос.
– Не хотю быть Андлюсей! – сказал он.
Все прыснули со смеху. Сережа одел сына и ушел с ним гулять.
Дело на этом не закончилось, Анна Петровна обрабатывала Таню. Сама теща при Сереже молчала, а Таня теперь время от времени затевала разговор.
– Правда, давай назовем Андреем. Гена в честь твоего папы. Я же не возражала. А Андрюша – в честь моего, – говорила Таня и думала: «И еще в честь одного человека, о котором никто никогда не узнает».
– Родим – поглядим, – отшучивался Сережа. – На кого будет похож, тем и назовем. Вдруг окажется, что он вылитый Акакий.
– Какой Акакий? – пугалась Таня.
– Башмачкин. Нет, Церетели, – отвечал Сережа.
– Ты шутишь? – спрашивала Таня.
– Нисколько. А вдруг девочка родится? Назовем Таней. Будет Татьяна Татьяновна.
– Татьяна Сергеевна? Неплохо… Нет, две Тани – не годится. Хотя твое желание назвать дочь в мою честь для меня лестно, – говорила Таня и думала: «Как все-таки он меня любит!»
Родилась девочка. Таня вернулась домой величественная, гордая, ведь всех осчастливила. Перепеленали и накормили девочку, уложили в кроватку, пошли на кухню отмечать событие, но Анна Петровна не вытерпела и повела Таню посмотреть на приданое, как она все приготовила и устроила. Таня поглядывала на это хозяйство рассеянно, ведь не ее забота. Но вдруг беспокойство проснулось в ее душе. Показалось, что она там мучилась, рожала им ребенка, а они тут блаженствуют за ее счет. Зло спросила: «Сколько пеленок?» и тут же отчитала мать: «Я так и знала, что ничего не будет приготовлено!» Анна Петровна побледнела от несправедливости и в минутном отчаянье бросила руки вдоль туловища.
Девочку назвали Анастасией, так звали мать Андрея Прокофьевича. Сережа согласился, имя хорошее. Только, Борисовы звали девочку Настей, а Сережа – Асей.
Рождение дочери очень возвысило Сережу в собственных глазах. У него двое детей, сын и дочь, Гендос и Аська! Ни наука, ни должности, ни деньги, ни сознание своего растущего мастерства – ничто по величию не могло сравниться с этим праздничным обстоятельством: сын и дочь.
Глава 18
– Внимание! У меня объявление! – громко, на всю лабораторию, сказал профорг Ваня Лопухин. – Всем к Пасхе…. ну, ладно, к Красной Горке принять социалистические обязательства на второй квартал! Не снижайте наши показатели в борьбе за квартальную премию!
– Лопухин, я тебя не понимаю! Коммунист, а в Бога веришь! – отозвался со своего места Царьков.
– Я верю не в Бога, а в куличи и яйца, – весело ответил Ваня.
– Правильно Виталий говорит! – сказал Толя Гуржий. – Лопухин – профорг, а фамилия у него дворянская. Я подозреваю, что он – внебрачный правнук царевича Алексея.
– «Профорга» не трогайте, обсуждайте его просто, как «царевича», а то Ваня не согласится на следующий срок переизбираться! – с неподдельным страхом воскликнула Валентина Михайловна.
– Мы должны подходить принципиально и не думать о своем благополучии. Раз Лопухин из царской семьи, то надо его из профоргов вычистить, – вступил в разговор Валера Полоскин. – Будем без профорга. Или изберем Царькова, а с Ивана-царевича за это бутылку стребуем…
– Нет, не выйдет, Царьков, наверное, сам из царской семьи, тоже фамилия не того….– отмел его предложение Гуржий.
– У вас все ха-ха, а нельзя говорить: «соцобязательства – к Пасхе», – уточнил свою мысль Царьков.
– Но он же сказал, что можно и к Красной Горке… – ответил Полоскин.
Царьков даже плюнул от злости.
Сережа с удовольствием слушал эту шутливую утреннюю перепалку. Все сидели на своих местах и перебрасывались фразами из разных концов лаборатории, только Царьков вскочил с места, и произнес свою последнюю реплику стоя.
Когда кончили трепаться, Сережа потянул к себе листок бумаги, оторвал от него половинку и написал: «Соцобязательства вед. инженера лаб. 425 Зуева С.Г. на 2-ой квартал. 1) Закончить регулировку двух комплектов прибора АА1-17 на 2 дня раньше срока 28 июня (по плану 30 июня). 2) Принять активное участие в субботнике, посвященном дню рождения В.И.Ленина». Хотел написать еще и третье – «принимать активное участие в работе ДНД», но передумал: два раза подряд «активное участие» плохо звучит, а двух пунктов Ивану хватит.
Раньше по молодости лет Сережа пытался придумывать себе дополнительную работу в качестве соцобязательств, потом успокоился и писал, как все. Если есть выходная плановая позиция, то «на 2 дня раньше срока», если нет, то «активное участие».