– К сожалению, поместить вас в одиночку не получится: после беспорядков тюрьма забита до предела. Даже в одиночных камерах сейчас сидят по четверо, а то и больше.
В камере было еще трое – белые, из отребья. Не проявившие к новому узнику никакого интереса – и Райс тоже взглянул на них, как на пустое место. Размышляя, что в Де-Мойне ему точно ничего не светит, но есть надежда, что Капеллан (или кто-то из доверенных братьев) даст рекомендацию своему Сержанту Алтаря?
Ему принесли роскошный обед – в то время как остальным троим казенную баланду. Интересно, за чей счет – это братия показала свою щедрость и поддержку? Хотя, с учетом места пребывания, это вызывало нехорошие ассоциации – по традиции (соблюдаемой в тюрьме Де-Мойна) лучший обед полагался приговоренному в последний день. Но ведь это не его случай?
Райс вспомнил об этом вечером, после отбоя – когда трое сокамерников грубо сдернули его с койки. Скрутили и подтащили в угол – где к трубе уже был привязан его собственный ремень.
– Ничего личного, законник, нам про тебя указано, – сказал главарь, – если хочешь, помолись напоследок.
Райс пытался вырываться – но его ударили в живот, под дых, в челюсть, и сунули головой в петлю.
И последней его мыслью было: проклятая красная ведьма, ты все же призвала беду на меня? Господи, что же будет с Викторией?
Пенсильвания, США. Записано в 1970 г.
Нет, сэр, мы не жалуемся. У нас есть работа, крыша над головой, еда – что еще бедному чернокожему нужно?
Нет, сэр, это собственность не наша, а работодателя. Жилье, мебель, утварь, даже одежда и обувь. Ведь работа редко бывает подолгу и на одном месте – например, хлопок в Миссисипи собирают лишь четыре месяца в году, начиная с августа – ну а что делать в остальное время? Какие-то хозяева предпочитают платить своим рабочим «фэрниш», это небольшая ссуда, на которую надо прожить до следующего сезона, и которую придется вернуть из заработанного – ну а большинство же сдает или продает своих рабочих туда, где работа есть, – тот, кто вчера собирал хлопок в дельте Миссисипи, может сегодня копать сахарную свеклу, или валить лес, или трудиться в каменоломне, в Техасе, Джорджии, Флориде… да мало ли куда решит хозяин? И нас везут куда потребуется, лишь в том, что на себе, оставив все прочее на прежнем месте – на новом будет то, что оставят те, кто был раньше. Хорошо, если новое жилище теплое и крыша не протекает – иногда бывают такие лачуги, что даже свиньи не стали бы там жить.
Сколько нам платят? По справедливости – за работу выдают не деньгами, а чеками. Которые принимают в магазинчике, принадлежащем хозяину. А еще вычитают из заработанного за аренду жилья. И всякий раз выходит, что по общему итогу мы оказываемся еще и должны. Но этот долг нам дозволяют отработать. Нет, мы не видели бухгалтерии хозяина, его учетных книг и расценок – но это у всех хозяев так. И если кто из нас недоволен – тех избивают до полусмерти. А самых беспокойных – увозят, и больше никто их не видит. Ходят слухи про «поссе», охоту на двуногую дичь – но это ведь просто слухи, сэр?
Семьи? Очень редко – если кому-то повезет попасть сюда вместе. Да, тут и женщины бывают в работницах. Но хозяин прикажет – тебе туда, а ей в другое место – и больше не встретятся. Большинство же хозяев считает, что семьи отвлекают от работы – и потому не поощряют.
Бежать отсюда – да вы шутите, сэр? Беглецов будет ловить полиция – мы ведь считаемся должниками? И когда поймают, то, в зависимости от свирепости хозяина – сначала избивают до бесчувствия, это обязательное и публичное действо, в назидание всем нам – а затем, в лучшем случае заставят работать дальше, вычтя за пропавшие дни, в худшем же пойманных беглецов больше никто не видит и не знает, что с ними стало.
Я здесь уже четырнадцать лет. Де-Мойн, год пятьдесят шестой – кто-нибудь о том сейчас помнит? Нам тогда говорили о милости – вместо тюрьмы. Но из тюрьмы можно выйти, отбыв срок, – и даже в русском гулаге, как нам говорили, кто отсидел двадцать пять лет, тот свободен. А мы тут считаемся не арестантами, а наемными работниками – но я уже сказал, выйти отсюда мы сможем, лишь рассчитавшись с хозяином, а долг наш с годами не уменьшается, а растет. И даже надзиратели нам говорят не стесняясь: вы тут сдохнете все, лишь тогда освободитесь.
Десегрегация? Да, мы слышали о ней – но для нас это выразилось лишь в том, что если в самом начале тут был исключительно наш черный брат, то после появились латиносы, и даже белые из отребья. И лучше бы не было – ни тех, ни других! Потому что они видят в нас конкурентов, отбирающих работу. А еще они нередко с семьями – с женами, сестрами, дочерьми, – ну а у нас женщин мало, и бывает всякое… И случаются самые настоящие войны – в которые не вмешиваются ни полиция, ни надзиратели, а лишь после вывозят трупы. Кто-то из наших парней даже видит в этом развлечение, отдушину – показать, что ты еще не полная грязь, и можешь кому-то вломить. Еще латиносы продают нам веселящую траву. И у них такая забавная религия, про макаронного монстра.