В Гуаньчжоу (так теперь назывался Кантон) – дальше бежать было уже некуда! – была надежда сесть наконец на пароход. Пусть даже не в Сан-Франциско – но хотя бы в Сингапур или в Манилу: говорили, что оттуда легче отплыть и за океан. Не каждый капитан соглашался взять пассажиров «без документов и без виз». Наконец, вроде удалось договориться – но в ночь накануне, в каморку, где жили Чжоу Джен с сыном, вломились трое. Одного Чжоу Джен узнал – вместе бежали из Шанхая.
– Говорят, ты собираешься уехать в Америку. Значит, у тебя есть деньги. И ты отдашь их нам – или мы сначала разрежем на куски твоего щенка, у тебя на глазах. А после убьем тебя.
И они ушли с деньгами, оставив избитого Чжоу Джена – счастье, что не убили. Но еще страшнее было, что не осталось надежды.
– Когда русская Бомба взорвется, мы сразу умрем?
– Да, – ответил Чжоу Джен сыну, – мне сказали, что твоему брату повезло, он ничего не успел почувствовать. Когда эта бомба взрывается близко, человек становится прахом быстрее, чем ощутит боль. А говорят, что то, что на нас сбросят завтра, – сильнее той бомбы в сто раз.
На причалах порта была давка, драки. Американские солдаты, грузившиеся на транспорт, прокладывали себе путь ударами прикладов, стрельбой в воздух – а иногда и по толпе. Кому-то везло попасть пассажиром – особенно там, где стояли корабли, похожие на корыта (десантные баржи ВМС США), и какие-то люди в американской форме прямо зазывали всех желающих – но брали лишь после осмотра, молодых мужчин, годных к работе.
– Да, проезд в Штаты. Транзитом через Сайгон. Платить не надо – добрый господин Виен согласен, чтобы вы на него поработали. А как заработаете – то билет вам прямо до Америки, или кто куда пожелает!
Брали лишь сильных и молодых – то есть Чжоу Джен с сыном не подходили. Вот и корабли ушли, настала тишина, лишь ветер гонял мусор по земле.
– Сейчас упадет бомба, и мы умрем, – сказал Чжоу Джен, – мне жаль, что так вышло, сын. Что я не сумел тебя спасти.
Улица были пуста. Слышался лишь шум со стороны портовых складов – туда вломились те, кто решили хоть в последний день наесться и напиться до предела.
– Сейчас мы умрем, отец, – сказал Бао, – мне жаль, что я так и не увидел Америку, о которой ты мне рассказывал.
Они дошли до дома, где снимали жилье. Легли и заснули – думая, что уже не увидят утро.
Но проснулись – и увидели, как в город входят коммунистические войска.
– Они ведут себя смирно, никого не трогают, – заметил сын, – может, нас не убьют?
– Японцы вели себя так же, – ответил отец, – соблюдая дисциплину и порядок. Не стреляли тотчас же во всех, кого увидят, – а сгоняли на площадь, ставили на колени и рубили головы. Самураи любили показывать так свое умение владеть мечом – ну а коммунисты просто закопают нас живыми, как они сделали в Шанхае с сотнями тысяч «врагов народа». Может, тебя и пощадят, сынок, – но лучше беги. На юге Вьетнам, где тоже коммунисты, – но если ты пойдешь на юго-запад, то возможно, тебе повезет добраться до бирманской границы, куда отступили наши войска. Возьми все, что у нас осталось из еды. Ну а я уже не вынесу такой дороги.
– Я не оставлю тебя, отец, – ответил Бао, – иначе бы я всю оставшуюся жизнь считал бы себя плохим сыном.
Однако массовых расправ не было и в последующие дни. На улицах появились патрули коммунистических солдат, надзиравших за порядком. Город был поделен на районы, разделенные колючей проволокой, – и проход был дозволен лишь в немногих указанных местах. Было строго приказано – сдать все оружие, радиоприемники, фотоаппараты, во избежание шпионажа. Каждому кварталу было указано выбрать старост, отвечающих за лояльность всех проживающих, и выделить предписанное число работников на «трудфронт»: восстанавливать железную дорогу на север, к Шанхаю, и на юг, к вьетнамской границе, еще работы в порту, в железнодорожных мастерских, в городском хозяйстве. Праздно шататься по улицам без дела запрещалось – к таким мог подойти патруль, и если объяснения виновного не признавались уважительными, то людей хватали и уводили в лагерь за северной окраиной, который успели прозвать «Деревней Мертвецов» – там за колючей проволокой держали тех, кого считали «подозрительным».