Съезд с дороги в рощу, потом поближе к берегу, и вот оно, святое место посвящения, с тем самым плоским камнем в середине, окропленным кровью уже многих жертв – всё, что осталось от какой-то клумбы или постройки, унесённой тем наводнением. Парни уже подъехали – фургончик их стоит. Нас увидели – выходят и вытаскивают приготовленного агнца.
– Ой, а кто это? И почему он связан?
Тупицы! Не могли сообразить, что сейчас тут не строй неофитов, а эта малолетка. Которой вовсе не надо догадываться, что с ней будет, до последней минуты. Если она сейчас завизжит и бросится в кусты, он же за ней не угонится – Райс, занятый в последние годы сидячей работой, вовсе не был хорошим бегуном, а стрелять нельзя, дырка от пули на теле «зарезанной свихнувшимся черномазым», это нонсенс! Да скорее, олухи, шевелите ногами, и тащите этого, раз уж не подумали оставить агнца запертым в фургоне! Ну все, красная шапочка – или вернее, красная крыса! – волки уже рядом!
– Хэнк, Кенни – взять ее! – Райс кивнул на алтарь.
– Что вы делаете?! Мистер Мэсон, это уже не шутки!
Черт, черт! Райс был опытным бюрократом – но не «полевым агентом» из детективов. Позабыл о такой мелочи, как лишняя веревка. Обычно ведь она и не требовалась, жертву клали на алтарь уже связанной – а что сегодня жертв будет сразу две, как-то не сообразил!
– Наручники на неё!
– Сержант, так мы же сейчас не на службе! А шериф не дал – «собственность офиса», чёртов бюрократ! Свою задницу решил прикрыть, чистоплюй…
– Не чертыхаться мне тут!.. И держите ее крепче! – тут Райс выругался сам. – Да заткните уже ей пасть, чем угодно, любой тряпкой!
– Кусается, мелкая сучка! Сержант, а лишний плащ у вас есть?
– Вы что, свои не взяли?! – Райс, едва сдерживаясь от новой порции ругательств (ну что за тупицы!), достал из машины непромокаемый армейский плащ, чтоб костюм кровью не испачкать. – Так купите после новое. Постараюсь сделать аккуратно!
Соплюшку положили наконец на алтарь – ну куда малолетка вырвется, от двух взрослых парней? Райс, наконец облачившись – ризы нет, но белый крест наличествует, как у самого Капеллана – достал жертвенный нож-боуи. И начал говорить:
– Иисус Христос, во имя свободы Америки, прими жертву нашу. Ибо не только предавший свою душу греховному коммунизму, но и те, для кого коммунисты не есть злейшие смертельные враги, с кем никакие сношения невозможны – тот уже впустил в себя коммунизм и пока не погубил себя окончательно, должен быть спасен. Что не является грехом – ибо сказал Иисус, «не мир я принес, но меч», а значит, отправляя коммунистов на суд Божий, мы оказываем последнюю услугу их погибшей душе, если от той что-то еще осталось.
Ни сам Райс, ни кто-то из его помощников – не обратили внимания на негра, валявшегося тут же, у алтаря. Ибо весь опыт им говорил, что негров, посмевших сопротивляться служителям закона, не бывает. Так как за многие годы все чернокожие усвоили, что за этим следует смерть – или немедленная, или предельно мучительная. Ну а этому агнцу еще повезло – его после не положат на алтарь, а просто пристрелят (и затем вложат в руку тот самый нож).
И это была их роковая ошибка. Как и то, что негр был не в наручниках, а связан обычной веревкой.
Натан Вуд, чернокожий ветеран Вьетнама
Черт возьми, куда это я попал? И что вообще происходит?
Как черному парню с Юга подняться выше, чем «эй, ниггер»? Стать главарем банды – и быстро кончить жизнь, от ножей конкурентов, от пули копов, или в тюрьме, на электрическом стуле или от дубинок охранников. Или найти себе покровителя из белых – для которого ты все равно будешь в статусе вроде любимой собаки.
Или пойти служить в морскую пехоту – чтоб спасти Америку от коммунистов. Которые, если придут, устроят здесь что-то вроде нацистского концлагеря – когда даже прежние порядки будешь вспоминать с ностальгией.
В «Париже», то есть учебном лагере на Пэррис-Айленд, было хуже, чем в тюрьме – рядом с дрилл-сержантом Мэтью Маккеоном, постоянно орущим и без промедления пускавшим в ход кулаки и дубинку, самый свирепый коп показался бы любящим отцом. Во Вьетнаме – которым этот сержант постоянно пугал новобранцев! – было совсем по-другому. Капитан Трэгг хоть и был беспощаден (куда там тому сержанту из учебки!) – он мог пристрелить на месте солдата, посмевшего не выполнить его приказ, но также для него был безразличен цвет твоей кожи, что оказалось для Натана настоящим потрясением – прежде он не встречал таких белых. А еще капитан был честен и справедлив – всегда выполняя, что обещал, в том числе касаемо наград и поощрений, и защищал своих подчиненных от гнева всех прочих белых, даже с большими погонами. Говорили, что у Трэгга папа – очень большая шишка в Вашингтоне. А сам он отправился во Вьетнам добровольно, «на свою личную войну с коммуняками». И потому имел гораздо большие возможности и авторитет, чем обычный офицер того же звания.