– Маккейди! – истерично закричала Джессалин, видя, как он исчезает в огне. Чья-то рука схватила ее за талию, и Джессалин судорожно впилась в нее ногтями. – Маккейди! – снова закричала она. Ей хотелось броситься и огонь и погибнуть вместе с ним. Сердце пронзила непереносимая боль. Повернув голову, она зарылась лицом н грубое полотно рубашки Дункана.
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Дункан облегченно вздохнул и Джессалин услышала его голос:
– Благодарите Бога, мисс.
Джессалин подняла голову. Маккейди Трелони, как падший ангел, возник из огня. Ему удалось пройти через то, что осталось от ее спальни и выпрыгнуть в окно, не выпустив при этом из рук царапающийся, кусающийся и истошно вопящий пушистый рыжий комок.
Она ждала его, рыдая и смеясь, внизу у лестницы. Маккейди вручил ей спасенного кота, как трофей, завоеванный на рыцарском турнире. Но Наполеон не оценил торжественности момента. Шипя и царапаясь, он вырвался из рук хозяйки и вскарабкался на ближайшее дерево.
Джессалин обожженными ладонями гладила голые плечи и грудь Маккейди. Гладила царапины, оставленные Наполеоном, и волдыри от ожогов.
– Глупый, глупый, – снова и снова повторяла она. – Посмотри, что ты с собой сделал.
Сирхэй привлек ее к себе, и они, обнявшись, смотрели, как огонь пожирает то, что осталось от Энд-коттеджа. Но нот уже и красно-желтые кирпичные стены обрушились внутрь, а к небу взметнулся последний огненный столб. От всего самого дорогого – от вылинявшей пурпурной кушетки, на которой бабушка так любила сидеть за чаем, от (гула, на котором Перси дремала у камина вместе с котятами, от старой соломенной шляпки, украшенной желтыми примулами, – от всего этого остались лишь пепел и воспоминания.
Прижавшись к широкой груди Трелони, Джессалин черпала в нем физические и моральные силы, которых у нее самой уже не осталось. Позднее она не раз упрекнет себя за это, подумает, что не имела права оставаться в его объятиях. Но в те минуты в ней не было ни капли страсти. Ей было нужно совсем другое – чуточка тепла и утешение, когда на ее глазах гибло родовое гнездо.
И Маккейди дал ей то, в чем она нуждалась.
Джессалин даже охрипла от волнения.
– Подожгли? Но кому могло понадобиться поджигать Энд…
Приступ кашля не дал ей договорить, и она прикрыла рот платком. Ласковые пальцы отбросили волосы с ее лица.
– На, выпей это, – сказал Маккейди.
Сильная рука, обожженная не меньше, чем ее собственные, протянула ей бокал с бренди. Не глядя на Маккейди, Джессалин взяла бокал. Их пальцы соприкоснулись, и она вздрогнула от этой неожиданной близости.
Джессалин сделала огромный глоток и чуть не захлебнулась. Алкоголь обжег и без того нестерпимо саднившее горло, но отчасти снял напряжение. Она снова отпила из бокала.
– Летти уже много поколений подряд живут со всеми в мире, – просипела она. – Ни у кого нет причин поджигать наш дом.
– Дункан утверждает, что видел, как какой-то субъект крался прочь от дома как раз в ту минуту, когда вспыхнул пожар. Плотный, косматый мужчина, одетый как рудокоп.
С трудом подавив приступ дрожи, Джессалин закуталась поплотнее. Под наброшенным на плечи одеялом на ней была лишь изорванная и прожженная насквозь ночная рубашка. Снова и снова она повторяла себе, что здесь, в заново отделанной библиотеке Сирхэй-холла, она в полной безопасности. В комнате было холодно, но граф не стал разводить огонь в камине.
Джессалин неотступно преследовал запах дыма – им пропахли и волосы, и даже кожа. Все тело ныло и болело, но больше всего досталось рукам. Она подошла к огромному, до пола, окну и посмотрела в сторону Энд-коттеджа. Точнее, туда, где он когда-то был. В небо поднимался лишь столб черного дыма, четко видный на фоне серого предрассветного неба. Порыв ветра бросил в стекло капли воды. К сожалению, дождь начался слишком поздно.
Джессалин отвернулась от окна и налила себе еще капельку бренди. Когда она ставила графин на столик, в его хрустальных гранях отразился огонь свечей, и она поежилась. Ноги снова начали дрожать, и Джессалин присела на ближайший стул. Поднося непослушной рукой бокал к губам, она пролила немного бренди, едва не испортив светлую ситцевую обивку стула.
В комнате было так тихо, что Джессалин отчетливо слышала шум дождя и тиканье позолоченных каминных часов. Маккейди Трелони, полуголый, как сумасшедший мчался среди ночи, чтобы спасти ее. И теперь он стоял рядом, по-прежнему полуголый, и Джессалин чувствовала исходящий от него жар. Он сам, как огонь, подумала она. Такой же красивый, манящий и опасный. Отныне она никогда не сможет чувствовать себя непринужденно в его присутствии.
– Джессалин. – Рука Маккейди коснулась ее плеча, и девушка отшатнулась.
Опаленные, путанные волосы упали ей на глаза. Дрожащей рукой она пригладила их. Ее рассеянный взгляд блуждал по комнате.
– Кстати, а как Дункан оказался сегодня в Энд-коттедже? – поинтересовалась она.
– Он ходил в гости к твоей служанке и… Джессалин резко подняла голову.
– В гости к Бекке? В полночь? Извините, милорд, но я этого категорически не разрешаю. Бекка – хорошая девушка, честная, а не какая-то шлюха, с которой может развлекаться твой слуга, слишком красивый, чтобы позволять ему разгуливать без присмотра…
– Черт побери, Джессалин! Может быть, ты все-таки соберешься с мыслями и выслушаешь то, что я тебе говорю?
Отойдя от Джессалин, он уселся в большое кожаное кресло возле тяжелого письменного стола. Вытянув ноги, он закинул руки за голову, обнажив темные подмышки, выглядевшие слишком возбуждающе, слишком эротично. В свете свечей на его обнаженной груди поблескивали капельки пота. «Кто-то должен ему сказать, – подумала Джессалин, – что у аристократов не бывает такой груди – мускулистой и загорелой, словно у носильщика из Биллингсгейта». Она перевела взгляд на его лицо – лицо падшего ангела с высокими скулами и надменным ртом. Лицо, которое преследовало ее денно и нощно.
От невероятной усталости и выпитого бренди начала кружиться голова. Джессалин попыталась отвести взгляд от Маккейди и сосредоточиться на чем-нибудь другом. Например, на голубой шкатулке с табаком, стоявшей на дальнем конце стола. Но комната казалась слишком маленькой – куда бы она ни смотрела, взгляд непременно упирался в него.
– Я прекрасно слышала, что вы сказали, милорд. Если кто и поджег дом, то Джеки Стаут, больше некому. Его посадили за браконьерство два года назад, но тюрьма в Плимуте что твое решето. И он, конечно же, сбежал. С того самого дня, как мы вытащили маленькую Джесси из шахты, он винит меня во всех своих несчастьях. Он уверен, что это я донесла на него егерям эсквайра.
Джессалин представила себе разгуливающего на свободе Джеки Стаута, и ей стало страшно. «Она свое получит! – орал он в день ареста. – Она свое получит, эта стерва Летти!» Тогда она не придала особого значения его угрозам. Даже сейчас ей с трудом верилось в то, что этот страшный человек вернулся в Корнуолл, чтобы поджечь ее дом.
Маккейди встал из-за стола и подошел к Джессалин. Все ее тело мгновенно напряглось. Она затаила и без того затрудненное дыхание.
– Мне кажется, насчет Джеки Стаута ты угадала. Я займусь этим, – сказал он. – А тебе следует пока оставаться в постели. Ты пережила шок и…
Джессалин аж подпрыгнула на стуле.
– Я не могу оставаться здесь! – воскликнула она, поперхнувшись на последнем слове.
Маккейди устало вздохнул и заговорил с ней таким тоном, каким обычно говорят с детьми:
– Ты же слышала, что сказал доктор. У твоей бабушки ожог легких. Ей нужно будет лежать, по крайней мере, две недели.
Джессалин, конечно же, слышала слова доктора, но старалась не думать о возможных последствиях такого диагноза. Она представляла себе, как будет жить в этом доме, где каждую минуту она может столкнуться с ним. В родовом поместье Сирхэев. Джессалин оглядела со вкусом обставленную комнату. Красивый дубовый пол был покрыт красновато-желтым ковром. Сломанные оконные рамы заменили новыми, на окнах красовались тяжелые шелковые портьеры насыщенного кремового цвета. Камин украсился модной чугунной решеткой. Эмили сделала все, чтобы создать уютный дом для человека, у которого, по сути, вообще никогда не было дома. Эмили изо всех сил старалась быть ему хорошей женой.