— Босния опять загорелась. Сербия пришла в движение и готовит войска. А зашевелится Сербия, и мы зашевелимся. Тогда плохи будут дела нашего…
— Пошел он к черту!
— Австрия и пикнуть не посмеет, потому что Горчаков[62] цыкнет на нее из Петербурга, скажет: «Стой! Режут ли там друг друга, дерутся ли, уж это их дело…» Тогда песенка наших будет спета.
Все навострили уши и с удовлетворением слушали чорбаджи Мичо, который сообщал такие радостные вести.
— Сколько человек убито? — спросил Никодим.
— Турок-то? Я тебе говорю — тысячи; скажи две, скажи пять, скажи десять — не ошибешься. Молодцы герцеговинцы — они шутить не любят.
— Хорошо, если только правда!
— Я тебе говорю, что правда!
— А где ты это узнал? — спросил чорбаджи Марко.
— Из верного источника, душа моя. Позавчера господин Георги Измирлия узнал от Янаки Дафниса, аптекаря в К., что все это было написано в триестской газете «Клио».
— Не думаю, чтоб герцеговинцы сумели чего добиться… Повоюют, повоюют, да и уморятся. Сколько их там? Горсточка, — сказал Павлаки, ища одобрения во взглядах остальных посетителей.
— И я так говорю, Павлаки: сколько их, герцеговинцев? Горсточка. Турки их не боятся, — согласился с ним Хаджи Смион, поправляя чулок на левой ноге.
Тут вмешался чорбаджи Мичо.
— Ты, Павлаки, извини меня, ни черта не понимаешь, и ты, Хаджи, тоже, — возразил он горячо. — В политике очень часто из ничего получается что-то. Сам Горчаков сказал, что из Герцеговины полетят искры, от которых вспыхнет пожар во всех турецких владениях.
— А мне кажется, что эти слова сказал Дерби[63], — с важностью поправил его господин Фратю.
Чорбаджи Мичо насупился.
— Дерби — англичанин и не мог говорить против султана, — возразил он. — Знаю я эту аглицкую политику: «В Турции все хорошо, Турция процветает…» Я тебе говорю, что Дерби не мог этого сказать.
— Ну, конечно, Фратю, Дерби так не говорил, — подтвердил Хаджи Смион.
— Эх, кабы вспыхнул пожар да сгорел бы весь Царьград, мы бы враз и освободились от этой погани, — откликнулся сапожник Иванчо Дудов, который, скажем прямо, был новичком в политике.
— Здесь речь идет о другом пожаре, Иванчо, — объяснил Павлаки без улыбки.
— Настоящий пожар вспыхнет, когда загорится Болгария, — изрек господин Фратю.
— А зачем ей гореть, Болгарии? Не нужно мне, чтобы она горела, Болгария-то. Нам надо сидеть тихо-смирно. Или не знаете, какая недавно заварилась каша в Загоре? — хмуро возразил чорбаджи Димо.
— Вот, Фратю, ты так говоришь, а почему, спрашивается? — отозвался Данчо-Пекарь. — Потому что, когда все начнется, ты очутишься в Румынии на Подумогушое[64] и будешь оттуда кричать: «Держите их!» — а нам здесь будут рубить головы!.. Нет, уж ты меня лучше не уговаривай… Данчо тоже разбирается в людях.
— Напротив, я останусь здесь и тоже буду жертвовать собой, — возразил господин Фратю.
— Уж если суждено вспыхнуть пожару, так хоть бы поскорее, — сказал кто-то. — Разве это государство? Оно и сейчас горит, только дыма нет. У нас последние рубахи с плеч поснимали… За город носа показать не смеешь. Да разве это государство?.. Дрянь!
— Не беспокойтесь, теперь не долго, — сказал Мичо, — есть предсказание, что Турция скоро падет.
— Турция совершенно сгнила, один скелет остался, а больше нет ничего… Толкни — и развалится! — поддержал его кто-то.
— А если не толкнем ее, значит, сами дураки! — с жаром воскликнул поп Димчо.
— Так-то так, — отозвался поп Ставри, — правда, заварилась каша. И малый и старый только о том и твердят. Даже у баб, у детишек день-деньской все один разговор. А песни послушай: теперь уж не услышишь «ахов» да «охов», а все о ружьях да о саблях поют. «Как грянут барабаны, так взыграет мое сердце. Вставайте с турками драться!» Ну и прочие безумные песни. А молодые ребята? Поищи-ка их! Все на монастырском лугу. «Бау, бум, бау, бум» — только и слышишь, целый день палят из ружей; в Бозалан не проедешь. Мой Ганко набрал где-то целую кучу пистолетов и ружей и, не успеет распустить учеников, берется за свое оружие. «Зачем тебе, сынок, спрашиваю, это старье?» — «Скоро понадобится, отвечает, придет время, когда самый завалящий пистолет на вес золота будет…» Да, на бочке с порохом сидим; все это так просто не кончится, помяните мое слово. Сохрани нас бог!
Бесхитростные и откровенные речи попа Ставри правдиво отражали то, что делалось вокруг. Вот уже несколько месяцев, пожалуй, со дня появления Огнянова в городе, — как это отметил Стефчов, — повсюду начался подъем духа, который с каждым днем возрастал, и особенно после сентябрьского восстания в Стара-Загоре.