И тут зазвонил телефон. Номер незнакомый, голос в трубке хриплый и прокуренный:
– По объявлению. Насчёт ремонта. Под ключ.
– Какого объявления? – опешил я. – Я ещё ничего не...
– Неважно, – перебил голос. – Работу берём. Завтра придём. Аванс не нужен.
– А вы...
Но в трубке уже шли гудки.
Утром явились двое: здоровенный детина с квадратной челюстью и тощий мужичок с бегающими глазками. Представились Михалычем и Семёнычем. От обоих несло каким-то странным запахом – не то ладаном, не то формалином.
– А по имени как? – поинтересовался я.
– Забыли, – буркнул здоровяк. – Давно забыли.
Внешний вид у них был... специфический. Михалыч – под два метра ростом, плечи как шкаф, а руки размером с мои ноги. Но кожа какая-то серая. Будто неделю в морге пролежал, и температура явно ниже нормы – когда протянул руку, я чуть не отпрыгнул от холода.
Семёныч, наоборот, – тощий как жердь, дёрганный, всё время озирался по сторонам, будто ждал подвоха. И глаза... такие водянистые, мутные, как у снулой рыбы. А ещё он странно двигался – вроде идёт нормально, а приглядишься – ноги пола не касаются.
– Ну что, показывай фронт работ, – прохрипел Михалыч, доставая из сумки инструменты.
Инструмент у них был старый, весь в ржавчине и в каких-то тёмных пятнах. Молотки, стамески, дрель, которая помнила, наверное, Брежнева... И всё это добро пахло сырой землёй.
Я повёл их по дому, показывая, что надо сделать. На втором этаже из стены снова потекла уже знакомая чёрная жижа. Михалыч подошёл, зачерпнул пальцем, понюхал и даже попробовал на вкус.
– Эктоплазма, – заявил он. – Третьей степени разложения. С примесью детских кошмаров и старых проклятий. Ничего, выведем.
– Чего? – не понял я, чувствуя, как желудок скрутило от рвотных позывов.
– Эктоплазма, говорю. Призрачная слизь. Её тут много накопилось, годами собиралась. Вон, видишь? – он ткнул пальцем, где что-то шевелилось.
Я присмотрелся и чуть не блеванул. В жиже копошились какие-то твари – полупрозрачные склизкие, похожие на помесь червей с человеческими эмбрионами. Они извивались, раскрывая крошечные рты, полные острых зубов.
– Личинки горя, – пояснил Семёныч, наклоняясь к луже. – Заводятся в местах, где много страданий было. Прям как опарыши, только в душах гнездятся, а не в мясе.
– И что с ними делать? – спросил я, борясь с тошнотой.
– А вот что! – Михалыч достал из кармана какой-то порошок, похожий на серую соль, и щедро посыпал им лужу.
Личинки взвизгнули – тонко, по-детски – и растворились. Всё вспенилось, забурлило и медленно впиталось в пол, оставив после себя только тёмное пятно и запах серы.
– Это что за порошок такой? – поинтересовался я.
– Лучше не спрашивай, – буркнул Семёныч. – Сам делаю, по бабкиному рецепту. Из того, что на кладбище найду.
Я решил и правда не уточнять.
Кстати, про жильё. Я ведь решил тоже сегодня перебраться – не мотаться же туда-сюда. Нашёл самую целую комнату на втором этаже, притащил раскладушку и какие-то базовые шмотки. Михалыч с Семёнычем, как увидели это дело, только головами покачали, но быстро всё обустроили. Навесили какие-то амулеты-обереги по углам – на вид редкостное старьё, типа высушенных лапок и черепов мелкой живности, обмотанных пожелтевшими тряпками. Стены натёрли каким-то дерьмом, от которого несло так, что я чуть не потерял контроль на желудком, навсегда. Зато потом заметил – в этой комнате даже самая лютая хрень из дома не появлялась.
– Защитный круг, – буркнул Семёныч, развешивая последний череп. – Древняя магия. Тут тебя никакая нечисть не тронет.
– А вы? – уточнил я. – Вы же вроде как тоже...?
– Мы – другое дело, – хмыкнул Михалыч. – Мы ж по контракту. А контракт – это святое. Даже в аду.
Спрашивать, насколько буквально он это имеет в виду я не стал.
Работали они споро, но странно. Днём спали где-то в подвале, ночью вкалывали как проклятые. Стук молотков, скрежет пил и грохот перфоратора разносился по всему району.
Больше всего меня напрягало, как они "спали" в подвале. Однажды я спустился туда днём и застал их... "отдыхающими". Они лежали на голом бетоне, вытянувшись по струнке, руки на груди, как покойники в гробу. Не дышали. Вообще. А когда я подошёл ближе, Михалыч приоткрыл один глаз – мутный, без зрачка – и прохрипел: – Не мешай. Силы восстанавливаем.
После этого я старался в подвал днём не заходить.
Через неделю я заметил первые аномалии. Сначала это были мелочи: инструменты перемещались сами собой, из стен доносилось пение, в пустых комнатах зажигался сам свет. Потом начало происходить что-то совсем ебанутое.