В ванной, когда меняли трубы, из старого слива полезла какая-то масса – длинная, скользкая, усеянная извивающимися усиками, которые тянулись в разные стороны. Несло от неё так, что я думал, меня вывернет наизнанку. Михалыч посмотрел на это безобразие и спокойно заметил: – А это канализационный дух. Застоялся, бедолага. Сейчас выгоним.
Он достал из кармана какую-то железку, похожую на обломок старого креста, и начал что-то бормотать. Тварь взвыла, забилась, попыталась уползти обратно в трубу, но Семёныч уже поливал её какой-то вонючей жидкостью из тёмного бутыля.
– Святая вода? – предположил я.
– Не, – усмехнулся Михалыч. – Самогон на костях. По особому рецепту.
Тварь пошла пузырями, начала таять, как свечка на огне, только воняло при этом так, что глаза слезились. Напоследок она издала такой звук, будто кто-то блюёт в микрофон, и растеклась мутной лужей.
– Вот и всё, – довольно сказал Семёныч, вытирая руки ветошью. – Теперь можно и трубы менять.
Однажды утром я застал Михалыча, который забивал гвозди в потолок. В смысле, в потолок, стоя на потолке, вверх ногами. Заметив меня, он как-то смущённо кашлянул: – А чё такого? Так удобнее.
В другой раз Семёныч штукатурил стену, буквально просовывая руки сквозь неё, как будто она была из тумана.
– Старый способ, – пояснил он, заметив мой обалдевший взгляд. – Ещё прадед научил. Качественно получается.
А однажды я застал их за тем, как они "чистили" камин. Михалыч наполовину залез в дымоход – причём в такой позе, в какой нормальный человек физически не смог бы поместиться – и что-то там бормотал на непонятном языке. Из трубы доносились странные звуки – не то вой, не то плач, а в комнате кружился пепел, складываясь в жуткие узоры.
– Вы что делаете? – опешил я, стараясь не смотреть на то, как пепел формирует в воздухе маски страха и агонии.
– Души выгоняем, – буркнул Семёныч, разбрасывая вокруг камина какие-то травы. От них шёл приторный аромат, похожий на тот, что бывает в старых моргах. – Тут их много накопилось. Застряли в трубе, неудачники. Теперь воют, спать мешают.
– А почему они... застряли?
– А кто ж их знает? – пожал плечами Семёныч. – Может, сами залезли. Может, кто запихал. В таких домах всякое бывает.
Я начал догадываться, что мои работники не совсем... живые. Но какая разница, если работают хорошо? Расценки божеские, а результат отличный.
Правда, иногда случались накладки. Например, когда они красили стены в гостиной, краска внезапно начала сочиться кровью. Настоящей, блять, кровью. Тёплой и свежей, будто дом сам истекал ею.
– Бывает, – флегматично заметил Михалыч, размазывая её валиком. – К утру засохнет.
Я смотрел, как тёмно-красные потёки медленно стекают по стенам, собираясь в лужицы на паркете. В них отражались какие-то тени – смутные силуэты, руки, лица, тянущиеся из глубины. А ещё в них плавало что-то... биологическое. Куски чего-то, похожего на внутренности, облепленные белыми паразитами.
– Это что за херня? – спросил я, зажимая нос. От луж шёл тяжёлый запах мертвечины и гнили.
– А-а, это? – Семёныч наклонился, подцепил пальцем один из кусков. – Фрагменты памяти. Дом их хранит, знаешь ли. Всё, что тут случилось, оно никуда не девается... консервируется. А потом вот так выходит.
– Вроде кишок?
– Ну а как ещё? – пожал плечами Семёныч. – Не в виде бабочек же. Тут, знаешь ли, такое творилось... – он покачал головой. – Я вон в том углу намедни череп нашёл. С дыркой во лбу. А в дырке что-то шевелилось.
Я сглотнул подступившую к горлу тошноту.
– И... что там шевелилось?
– Лучше не знать, – отрезал Михалыч. – Я его закопал. Правда, он потом обратно вылез... Пришлось святой водой полить и молитву почитать. Латынь-то знаешь?
– Нет...
– Вот и хорошо. А то тут стены иногда на латыни говорят. Такое рассказывают... – он поёжился. – Короче, не бери в голову. Сейчас всё закрасим, будет как новенькое.
Он снова взялся за валик, размазывая бурые пятна по стене. Краска смешивалась, создавая причудливые разводы, в которых мне мерещились какие-то жуткие сцены...
А потом стена начала пульсировать. Вздуваться и опадать. Из-под краски проступали какие-то знаки – кривые, угловатые, от одного взгляда на которые начинала кружиться голова.
– Э, нет, так не пойдёт, – проворчал Михалыч и достал из кармана очередной пузырёк с какой-то мутной жидкостью. – Придётся успокоить.
Он побрызгал стену из пузырька, и та... застонала. Реально застонала, как живой человек! А потом начала покрываться волдырями, которые лопались один за другим, выпуская струйки гноя. И какую-то слизь.
– Господи, что это за дрянь? – я отскочил, когда один из волдырей лопнул прямо возле моего лица.