– Святая вода с солью и толчёными костями младенцев, – буднично ответил Михалыч. – Очень помогает при таких вот... обострениях. Дом, он ведь как живой организм. Иногда воспаляется, гноится... Особенно если много грехов впитал.
– А младенцев где берёте? – просипел я.
– На кладбище, конечно, – хмыкнул Семёныч. – Где ж ещё? Только старые нужны, лет так 200 минимум. Свежие не годятся – силы не той.
Я решил больше не задавать вопросов.
В ванной, когда установили новую сантехнику, из крана полезли какие-то щупальца. Склизкие такие, с присосками, покрытые мелкими зубами. Они извивались, словно искали что-то, и издавали влажные, чавкающие звуки.
– Херня вопрос! – заявил Семёныч и достал почерневшую от времени монету с дыркой. – Ща всё исправим.
Он что-то пробормотал, бросил монету в раковину, и щупальца втянулись обратно. Правда, перед этим одно из них успело схватить пролетавшую мимо муху. Раздался хруст, брызнула какая-то тёмная густая муть...
– А если бы рука там была? – спросил я, глядя, как в раковине растворяются последние капли этой дряни.
– Рука? – Михалыч хохотнул. – Рука – это ерунда. Вот в доме, на Пушкинской, там целая семья в канализацию ушла. Прямо через унитаз засосало. Только крики слышны были да пузыри на поверхности... А потом тишина. И запах. Такой... своеобразный.
– И что с ними стало?
– А кто ж их знает? – пожал плечами Михалыч. – Может, в канализации до сих пор бродят. Может, в другом месте вылезли. А может... – он замолчал и как-то странно посмотрел на меня. – Короче, не бери в голову. Главное – в полнолуние в ванную не ходи. И по большому тоже не ходи. Мало ли что.
После этого я старался пользоваться туалетом на работе.
В подвале тоже творилась какая-то чертовщина. Старый котёл, который я планировал выкинуть, вдруг ожил. Начал гудеть, выпускать струи пара, а иногда... иногда из него доносились голоса. Детские голоса, зовущие кого-то по имени.
– Может, его всё-таки того... демонтировать? – предложил я, когда котёл в очередной раз разбудил меня своим воем.
– Нельзя, – покачал головой Семёныч. – Он тут... как бы это сказать... часть экосистемы. Если уберём – всё полезет наружу.
– Что полезет?
– Всё, – веско сказал он. – Вообще всё. А оно нам надо?
Я решил, что не надо.
С чердаком вообще отдельная история приключилась. Я туда сначала заглядывать боялся – оттуда постоянно доносились то скрежет, то что-то среднее между мяуканьем кошки и плачем. Но когда Михалыч с Семёнычем добрались до крыши, деваться было некуда.
– Ну что, хозяин, полезли на чердак? – спросил Михалыч, доставая из кармана какую-то странную свечу. Чёрную как смоль, с фитилём, который подозрительно напоминал человеческий волос.
– А без этого никак? – спросил я, глядя, как он зажигает свечку. Пламя вспыхнуло синим, и по стенам поползли странные тени.
– Никак, – отрезал Семёныч. – Тут такое водится... без защиты лучше не соваться.
Чердак встретил нас запахом. Таким, знаете, необычным – смесь разлагающего мяса с кисловатой ноткой гнилой капусты, от чего в носу сразу начало щипать, а в желудке бурлить.
– Это что за вонь? – спросил я, зажимая нос рукавом.
– Фантомное разложение, – деловито пояснил Михалыч, поднимая свечу повыше. – Когда привидения начинают гнить. Бывает иногда. Особенно если смерть была... неприятная.
В свете свечи я увидел, что весь чердак затянут какой-то извращённой версией паутины. Не серой или белой, а багрово-красной, похожей на сплетение вен и артерий. Она влажно поблёскивала в тусклом свете, и по ней то и дело пробегала судорожная пульсация, будто эта дрянь была живой. А между нитями висели коконы – громадные мешки, каждый размером с человека, наполненные какой-то мутной жидкостью...
– Ёб твою мать, – выдохнул я, когда в ближайшем что-то шевельнулось. Сквозь прозрачную оболочку проступило лицо – бледное, искажённое, с широко открытым ртом.
– А, это... – Семёныч подошёл ближе, поковырял кокон пальцем. – Старые жильцы. Которые не ушли. Или не смогли уйти.
– В смысле?!
– В прямом. Дом их не отпустил. Затянул сюда, законсервировал... Вон, видишь? – он посветил в угол свечой.
Там висел кокон поменьше. Тело было скрючено как у эмбриона, а кожа... кожа местами слезла, обнажая почерневшие мышцы и кости.
– Это дочка предыдущих хозяев, – пояснил Михалыч. – Пропала 30 лет назад. Родители всю милицию на уши поставили, а вот где она была...
Девушка вдруг открыла глаза – мутные, затянутые жёстким белым налётом – и уставилась прямо на меня. Её рот растянулся в улыбке, обнажая почерневшие зубы, между которыми копошились червячки.