– Бляяя, – простонал я, отступая к люку. – Давайте её это... похороним? По-человечески?
– Нельзя, – покачал головой Семёныч. – Она уже часть дома. Если вытащить – всё равно вернётся. Только злее станет.
В этот момент сверху что-то закапало. Густое, тёмное, вонючее. Я задрал голову и увидел... Нет, лучше бы я этого не видел.
Под потолком висела такая хрень, что у меня волосы на затылке встали дыбом. Громадный нарост размером с автомобиль, похожий на раздутую человеческую требуху, весь оплетённый той же мясистой паутиной. Эта туша дышала, как гигантское лёгкое, и с каждым выдохом из многочисленных пор сочился густой гной вперемешку с чем-то похожим на сукровицу. А внутри... внутри копошилась такая дрянь, что я чуть не двинулся умом – десятки тел, сплетённых в один клубок, как аспиды в брачный период. Они извивались, корчились, тянули руки куда-то вверх, будто пытались выбраться.
– О, – оживился Михалыч. – Гнездо нашли. Я думал, оно в другом месте будет.
– Какое нахер гнездо? – просипел я, чувствуя, как к горлу подкатывает вся еда, съеденная за сегодня.
– Призрачное. Тут все непохороненные души собираются. Варятся, так сказать, в собственном соку. Иногда новых затягивают, – он посветил свечой выше. – Видишь вон те отростки? Это они ими охотятся.
И точно – от этой туши к полу тянулись длинные извивающиеся отростки, похожие на жилы. Они слабо подёргивались, будто принюхивались...
– А они сейчас нас не того? – спросил я, пятясь к выходу.
– Не должны, – пожал плечами Семёныч. – Мы же с защитой. Хотя... – он прищурился. – Странно оно как-то себя ведёт. Активно.
В этот момент одно из щупалец метнулось к нам, явно нацеленное на моё горло. Я заорал, отшатнулся... и навернулся в люк. Кубарем скатился по лестнице, приложившись головой обо все ступени.
Очнулся от того, что Михалыч хлопал меня по щекам своими ледяными ладонями.
– Живой? – спросил он. – А то нам тут жмурики не нужны. Своих хватает.
– Вроде... – простонал я, ощупывая шишку на затылке. – А вы как спаслись?
– А, – Михалыч махнул рукой. – Семёныч его святой водой полил. Оно и успокоилось. Правда, материться начало. На латыни.
– Гнездо? Материться?
– Ну а что ты хотел? – усмехнулся Семёныч. – Там же души в основном грешников. Они и при жизни крыли будь здоров, а уж после смерти...
Он замолчал, прислушиваясь. С чердака доносилось какое-то бормотание – низкие утробные голоса выводили что-то похожее на церковное пение наоборот. А под этот аккомпанемент детский голосок напевал считалочку:
Раз-два – дом уже зовёт,
Три-четыре – тьма идёт,
Пять-шесть – не сбежишь отсюда ты,
Семь-восемь – кожу сбросишь,
Девять-десять – путь закрыт,
Кто услышал – тот молчит...
– Может, всё-таки закроем чердак? – предложил я. – Навсегда?
– Можно, – кивнул Михалыч. – Только толку-то? Они же всё равно по ночам выбираются.
– КТО ВЫБИРАЕТСЯ?
– Все, – просто ответил он. – Вообще все.
И тут раздался сверху звук... такой, знаете, будто кто-то большой и скользкий медленно ползёт по потолку. А следом – детский смех и шлёпанье босых ног.
– Вот, – вздохнул Семёныч. – Уже начинается. Который час?
Я глянул на телефон: – Шесть вечера...
– Рановато они сегодня, – покачал головой Михалыч. – Видать, погода располагает. Ну что, пошли краску месить?
К концу второго месяца ремонт был почти закончен. Дом преобразился: свежая штукатурка, новые окна, натяжные потолки, которые провисали местами не вниз, а вверх, образуя на третьем этаже странные выпуклости. Даже лестница перестала стонать по ночам... теперь она только тихонько подвывала, когда думала, что её никто не слышит.
Оставался только подвал. Я туда особо не совался – после того случая с "отдыхающими" работниками как-то не тянуло. Но Михалыч с Семёнычем в один прекрасный день заявили, что пора браться и за него.
– Там это... нехорошо, – мялся Семёныч, нервно теребя край своей потрёпанной куртки, из которой торчали какие-то кости. – Фундамент укреплять надо. А то оно... просачивается.
– Что просачивается? – спросил я, уже морально готовый к очередной хтони.
– Оно, – многозначительно произнёс Михалыч. – Снизу. Там же под домом... – он снова замялся. – В общем, копать будем. Только ты это... свечей побольше принеси. Церковных.
– А обычные не подойдут?
– Не, – покачал головой Семёныч. – Обычные они того... гаснут. От воплей.
Когда мы спустились в подвал, я понял, что он имел в виду. Старый котёл гудел как реактивный двигатель, из всех щелей сочилось что-то бурое с запахом разложения, а в дальнем углу... в дальнем углу определённо что-то было. Большое, тёмное и явно живое.