Выбрать главу

Землю освещала комета, так как все рабочие на электрических станциях бросили работу.

На улицах замелькали грязные, оборванные фигуры, сначала они появлялись поодиночке, робко, потом небольшими толпами и наконец двинулись сплошной массой. Дикари подвигались с восточной части города, и перед ними все дальше и дальше отступало к запалу население Гелиополиса.

Мы с Уйтманом покинули город до рассвета, так как свет кометы уже затмевал свет солнца, правильнее сказать, — когда ядро кометы стояло в зените.

На мосту около арки Мира нам пришлось ждать больше часа, пока удалось перейти на другой берег реки. Счастливцы, которым удалось попасть на аэропланы, давно уже выбрались, и теперь летали только огромные грузовые суда, на которых правительство вывозило бумаги из парламента и правительственных учреждений, золото из кладовых, государственного банка самых важных преступников.

Идти по полю было очень трудно. На каждом шагу попадались рытвины и норы, в которых жили дикари до появления кометы.

Я несколько раз проваливался в эти ямы и выбирался из них с большим трудом.

Кругом нас все поле было усеяно беглецами. Усталые, измученные люди тащили такие вещи, которые теперь им были совершенно не нужны.

В кустарниках, которые в багровом свете кометы казались кучами черного пепла от сожженной бумаги, сидели и лежали собственники скарба, связанного в узлы и валявшегося на мокрой земле. Мы догнали семью, отец которой нес пишущую машину, мать еле передвигала ноги, сгибаясь под узлом, из которого торчала ручка зонтика и угол золоченой рамы, сын нес клетку с птицами, а дочь роскошный букет бумажных цветов.

Я думаю, эти люди умерли бы от испуга, если бы остались среди черной пустыни под красным небом без тех вещей, которые напоминали им о старом привычном мире.

— Ты уронила серебряную ложку, — сказал мужчина жене.

Уйтман поднял блестевшую ложку и его поблагодарили так горячо, как будто бы он оказал этим людям истинное благодеяние. Беглецы почти не разговаривали друг с другом. Каждый думал только о себе и не обращал на случайного спутника не больше внимания, чем на кустарник вдоль дороги.

Человечество разом рассыпалось на составляющие его живые единицы, походило на сухой песок, который развевает буря.

Красный свет кометы разрушил все скрепы, созданные в течении тысячелетий и казавшиеся вечными.

В последние часы старого мира каждый человек был таким же одиноким, как если бы он находился в пустыне, населенной хищными зверями. Ночь мы провели в какой-то яме, рядом с актером, привившим себе огромную дозу веселящей бактерии. Он всю ночь пел, плясал, на полянке между ямой и кустарником, и приглашал меня и Уйтмана ловить женщин, День не наступил, хотя солнце давно уже взошло. Лучи его не могли пробиться через сухой красноватый туман, от которого болели глаза и мучила постоянная жажда. Трудно было рассмотреть что-нибудь в десяти шагах. Казалось, что где-то близко горит лес и земля застлана клубами едкого багрового дыма.

Боясь потерять Уйтмана, я связал себя с ним веревкой в три метра. Шли мы без цели, смутно различая очертания людей, заброшенных строений и холмов, на которых туман был еще тяжелее и колебался, как занавес, вздуваемый ветром. Было так жарко, что я снял сюртук и жилет.

Уйтман жаловался на головную боль и говорил, что все предметы колеблются, и отделяются от земли, словно их подмывает бурный прибой.

Описав огромный круг в двадцать или тридцать километров мы вновь очутились перед Гелиополисом, и почти в том, месте откуда вышли.

От усталости и отравления туманом я перестал ясно сознавать все происходящее, помню только, что черные стены Гелиополиса показались мне зубчатыми скалами, поднимающимися со дна бездонного моря.

Вдруг веревка сильно натянулась, я упал на землю, больно ударившись плечом об острый камень, и поднявшись увидел, что Уйтман с окровавленной головой сидит на ступеньке лестницы.

Кто-то перерезал веревку и схватил меня за руку, втолкнул в узкий темный коридор.

В высокое окно, защищенное железной решеткой я видел, как вокруг Уйтмана в волнах тумана быстро собралась толпа людей.

Они походили на черных крабов, которые копошатся вокруг трупа.

— Отойдите от окна, — услышал я за собой чей то шопот, но меня уже увидели с улицы.

Кто-то из толпы бросил камень, и стекла со звоном посыпались на каменные плиты.

Потом мы втроем молча и долго шли по каким-то галереям, в разбитые окна которых вливался багровый туман, с противным сладковатым вкусом, прятались в погребах и в саду, окруженном высокой каменной стеной.