Именно после этого Леон отказался от прошлой жизни и ушел из дома. Он старался оставаться сильным, но как же страшно и тяжело ему было тогда. Вечерами, в те дни абсолютного одиночества, он хотел лишь одного…
Джулия вздрогнула, когда Леон обнял ее со спины. Казалось, что только этого прикосновения и не хватало, чтобы заплакать — беззвучно, тяжело, как плачут дети, потерявшиеся в незнакомом городе. Все исчезло: страх, логика, время. Осталось только биение чужого сердца рядом. Она обернулась, спрятала лицо на груди Леона, держась за него, словно за якорь в шторме.
Леон осторожно поцеловал ее в макушку. Джулия шмыгнула носом, приподняла голову и посмотрела ему в лицо. Она не сразу поняла, что случилось, но ей стало так тепло и легко на душе, когда губы Леона прижались к ее губам. На миг заботы словно растворились в его поцелуе и надежных руках. Отстранившись, Джулия смущенно опустила голову, уткнулась носом в его торс, но не ослабила объятий.
— Джулия, моя жизнь отравлена тем же ядом, что и твоя. Мы оба потеряли все. Но это не конец, — прошептал он. — У твоего сердца все еще есть причина биться. И у моего тоже, — говоря это, Леон почувствовал, как хрупкое тело в его руках тяжелеет.
Первая и единственная гостья его убежища закрыла глаза. Сознание, истерзанное страхом и грузом правды, начало проваливаться в спасительную бездну.
«На нее навалилось слишком многое. Я знаю, такой стресс забирает все силы до последней капли».
Он поднял девушку на руки. Джулия встрепенулась, немного растерянно бегая глазами по сторонам.
— Не бойся, — прошептал он и понес ее в спальню.
В этот момент веки Джулии были тяжелыми, но видя в Леоне столь желанную поддержку, она чувствовала зеркально чистое доверие к этому человеку. Скромная комната встречала их тишиной. В мягком полумраке Джулия вдруг ощутила себя под защитой.
Леон уложил ее на кровать, лег рядом, набросив большое, приятное на ощупь одеяло. Забыв обо всем кроме настоящего момента, Джулия сама не заметила, как удобно умостилась на мужском плече. Он обнял ее, аккуратно поглаживая спину и талию, будто не хотел нарушить ее хрупкий покой. Оба почувствовали, как приятно согревают объятья после всего, что было.
Джулия быстро уснула, а Леон еще какое-то время охранял ее сон. Его сердце колотилось, но вскоре он тоже погрузился в свой самый уютный сон. Все тревоги и печали остались где-то там, снаружи — а здесь, в этих четырех стенах, хранились последние капли покоя этого сумасшедшего мира.
Глава 14.2
Проснувшись, Джулия не сразу осознала, где находится. Ее разум все еще блуждал между сном и явью в попытке разобраться: неужели все произошедшее накануне было взаправду? Холод стен и малознакомая обстановка убежища дали однозначный, давящий ответ.
Сев на край кровати, она услышала, как из кухни доносился негромкий скрежет посуды. Леон проснулся раньше нее и, судя по всему, готовил завтрак.
Гостья поймала себя на мысли, что кроме всего прочего, волнуется и из-за вчерашнего поцелуя. Мысль об этом захватила сознание внезапно, заставляя снова пережить тот неловкий, смущающий, но все же приятный момент. Джулию радовало ощущение того, что ее душа все еще может не только болеть, но и согреваться от тепла другого человека.
Однако едва она поднялась с постели и ступила на прохладный пол, эти переживания стихли. Впереди был день, от которого нельзя было спрятаться ни за стенами, ни за чужими спинами.
Она прошла на кухню. Леон стоял у плиты, в серой облегающей майке и темных спортивных шортах. В его внешнем виде было что-то непривычно домашнее, даже уютное. Но так казалось только на первый взгляд. Задержавшись взглядом на крепком теле, Джулия почувствовала в Леоне неутихающую готовность к борьбе и действиям.
Он перевернул омлет легким и точным движением запястья. Не оборачиваясь, хозяин укрытия спросил с приглушенной заботой:
— Ты как?
Девушка, все еще чуть взъерошенная, смотрела на него немного растерянно. Сердце снова напомнило о себе, оживленно застучав в груди. Встрепенувшись после короткой паузы, она ответила:
— Мне уже лучше… Спасибо.
Сев за стол, она увидела часы, показывавшие девять утра. До встречи Сэма с Тано и Доменико оставалось восемь часов. Мучительно мало и мучительно много.
— Тебе известно, что за человек этот Тано? Точнее, Гаэтано Фальконе по прозвищу Хоук? — спросил Чезарини бросив на нее мимолетный, немного беспокойный взгляд.