«Смогу ли я сражаться? Отец, неужели месть навсегда ускользает от меня?», — спросил он у тишины, стерев ладонью кровь с лица, — «Как же хочется жить… Черт, это так глупо. В чем смысл моей жизни, если я не смогу достичь единственной поставленной цели?» — Он глубоко вдохнул, давая неприятному воздуху насытить клетки кислородом, и посмотрел на небо. — «Знаю, поступить правильно сейчас — значит уйти, выжить. Но она уже вошла в дверь… Отец, простишь ли ты меня? Этого я не могу знать. Но я точно не буду сожалеть ни о чем, когда все закончится».
Леон зашагал ко входу, чувствуя, как тревога отчаянно царапает грудную клетку изнутри, стараясь вырваться.
— Джулия… Сэм… — прошептал Леон, а затем сорвался на крик. — Я уже иду за тобой!
Он распахнул дверь и увидел просторный зал с уютными кожаными креслами, хрустальной люстрой, мягким узорчатым ковром, драгоценными вазами и небольшие скульптурами в античном стиле.
Дорогое убранство словно говорило, что здесь ничего плохого случиться не может. Все комфортно, элитарно, безопасно. Словно забота дьявола, который дарит человеку кусочек рая, прежде чем разорвать его на куски.
***
Внизу, на ступенях перед особняком, лежало израненное тело Габриэля. Камень под спиной был холодным, шероховатым и залитым его же кровью. Он не чувствовал своего тела, но из раны на голове на щеку медленно текла кровь. Глаза застилала пелена, сквозь которую мир казался то слишком ярким, то вязко-темным. Попытка подняться была безуспешной – одна нога похоже сломана, рука тоже. Пострадавшие ребра мешали дышать.
Чувствуя, что скоро сознание покинет его, Габриэль с трудом смог достать телефон. Экран был разбит, но, к счастью, устройство чудом все еще работало.
«Отец… быстрый доступ, я должен набрать его», — мысли текли обрывками, спотыкаясь о боль и слабость.
Габриэль снял блокировку, его палец уже был возле вызова.
«Джул. Я всегда хотел защищать тебя…» — он выронил телефон и закашлялся.
Кровь вырвалась изо рта и стекла по подбородку. Габриэль попытался ее сглотнуть, но не смог — горло натужно сжалось. Чувствуя боль во всем теле, его поддерживала лишь одна мысль — он не нажал на вызов.
«Так, отец останется с Тано и не встретит Джулию. Да… все хорошо».
Угасая, в сознании Габриэля не было ничего, кроме надежды и веры в то, что Джулия выживет.
В этот момент младший Дионоре не знал, что Доменико уже увидел Джулию в окне, но не стал запирать двери.
Глава 18
Квестор Палермо, сжимая трость в руке, медленно шагал по владениям Минотавра так, будто они уже были в его власти. Он приближался к моменту, когда сможет отправить юную Джулиани к ее любимому отцу.
«Убив врага — убей и его кровь. Это правило не подводило меня с самого начала. Но Джулия… она была еще ребенком. Я знал, что эта девчонка нравится Габриэлю. А что за отец станет отнимать любимую игрушку у своего единственного сына? Видит Бог, я пытался отговорить ее от службы. Пытался, но… Антонио, твоя дочь такая же упрямая, как ты».
Он остановился, на миг прикрыв глаза.
«Я позволил ей жить все эти годы, мне даже нравился ее запал. Но Джулия, ты зашла слишком далеко, выступив против меня. Знаю, Габриэль будет горевать, но пора искоренить наследие Джулиани из своей жизни. Со временем боль утраты в сердце моего сына стихнет, я сумею подать все в нужном свете».
В этот же момент Джулии было больно думать о драке, что осталась у нее за спиной. Габриэль был прав в одном — она была не в силах нажать на курок, когда на месте врага стоял друг детства.
«Все же это не Габриэль совершил выстрел, убивший моего отца. Да, он скрывал от меня правду, но всю эту боль на меня и на маму обрушил другой человек. Доменико, ты пожалеешь о своем предательстве».
— Выстрелить, я должна выстрелить, — снова и снова шептала Джулия, чтобы не слышать собственных эмоций.
Она шагала по длинному залу с колоннами, как по судному коридору. Каждый шаг отдавался глухим эхом. Вдруг — щелчок замка, а за ним легкий скрип. Справа отворилась дверь. Джулия вскинула пистолет, готовясь первой нажать на курок. Но никто не спешил входить в зал. Послышался голос Доменико:
— Джулия, я пришел один. Прошу, не стреляй.
Его голос был ровным, чуть глухим, как будто усталым.
— Я знаю, ты хочешь знать правду. Я дам тебе ее. Клянусь.