Тоби, когда ты возвращаешься из больницы и все счета оплачены… Они не оплачены. Письмо придет от больничного совета, и наша мать положит его в часы или приколет к календарю, а наш отец потянется к нему, когда вернется домой ночью, поднесет поближе к свету, чтобы прочитать и подготовиться, потом вскроет его и всплеснет руками, или заплачет от ярости, как Румпельштильцхен, хоть и не проваливаясь сквозь пол, и закричит:
– Деньги! Деньги!
И мышка вылезет из дырки в углу ящика и прошепчет голосом, похожим на сотни и тысячи: Деньги? В ящике мы храним старые туфли, книги и куски кожи, с помощью которых наш отец чинит обувь. Где колодка, кричит он. Кто видел колодку, и молоток, и коробку с гвоздями? А мужчины в синих фуражках приходят по ночам, чтобы помочь ему чинить нашу обувь.
Ох. Тоби. Наш отец чинит обувь, не надевая очки. Он может видеть проворно, как свет в темных углах, или проворно, как форель, которая прячется под берегом реки, прижав брюхо к каменистому дну. Возможно, наш отец не слепнет. Помнишь, дедушка носил очки и надевал их на лоб, как будто там, на этом блестящем пятне, где нет волос, на блестящем пятачке, который у стариков и младенцев покрывается чешуей, опять же, как у рыб, находилась тайная пара глаз, которые плохо видят. Футляр, в котором он держал очки, был потертый и тоже блестящий, с оранжевыми точками. В горошек? Что такое горошек, Тоби? Я слышала, как кто-то назвал это горошком, думаю, тетушка Нетти, ты помнишь, мы наблюдали за ней однажды через дверную щелку. На туалетном столике перед ней лежал футляр из ракушек пауа, в руке она держала пуховку и делала макияж, и улыбалась самой себе в зеркале. Улыбка удовольствия, устроенности и того, что называется мудростью. А потом она повернулась, увидела нас и покраснела.
– Как вы посмели подглядывать за мной, пока я крашусь.
Оказалось, это грех. Смотреть, как тетя Нетти красится. И, полагаю, еще хуже ей было оттого, что теперь мы знали ее другое лицо и другую улыбку. Мы поймали ее, как воровку.
– Невоспитанные дети.
Как будто мы подсматривали за ней в туалете, или ковыряли в носу, или делали то, что делают наедине с собой.
Но, Тоби, ты не поправляешься. Ты нас не узнаешь и не разговариваешь с нами, а мы с Цыпкой играем вместе и ждем, когда ты вернешься домой, а дети в школе говорят:
– Твой брат слетел с катушек, ха-ха.
А потом, когда ты выходишь из больницы и идешь к морю, и у тебя случается очередной припадок, все говорят нашей матери:
– Миссис Уизерс, вашего мальчика надо отослать.
Теперь, Тоби, я знаю, что людей отсылают, и мне интересно, куда. Возможно, в Рио-де-Жанейро, где можно петь песенку рыб в море. Отсылают далеко в Рио. Помнишь, пришлось отослать женщину, которая жила по соседству; пришлось отослать, потому что она расхаживала по улице голой, как король в сказке, только у нас люди мудрые, как тот ребенок, они заметили и сказали:
– Эй, так дело не пойдет.
Так что ее отослали, как и другую женщину, Минни Каттл, которая стояла на вершине холма и как градом осыпала всех ругательствами, включая нашу мать, которая давала бы ей еду и одежду даже не потому что та в них нуждалась, а просто так наша мать проявляла любовь, по той же причине она давала нам молоко и держала джерсейскую корову, что дышала нам в лицо травой и молочной пещерой, как любовью; Цыпка поначалу была слишком мала для экстра-мамы, да и целовали ее чаще, а вот наш отец всегда говорил:
– Отстань от меня. – Если наша мать обнимала его или касалась плеча.
Отец грустил, хотя у него был новый велосипед, оставшийся после Фрэнси, и он, наконец, сжег брюки Фрэнси под котлом, тайно предав их огню, и теперь он чувствовал себя виноватым и не любил, когда его целуют.
– Отстань от меня.
И наша мама ставила чайник на огонь, и когда чайник начинал петь, а заварочный чайник стоял, нагревшись, сбоку от плиты, в нем две чайные ложки чая, нет, три, по одной на человека и одна для чайника, как было написано на этикетке, наша мать говорила с тем же взглядом, каким она смотрела на нашего отца, когда хотела его поцеловать: