– Выпей чаю, Боб.
И отец, сбитый с толку, улыбался.
– Как раз то, что мне нужно. Как я раньше не додумался?
Наша мать дала бы Минни Каттл с холма центнер чая в обмен на центнер ругательств; но женщину, обсыпавшую градом долину, отослали; а тебя, Тоби, не отослали, потому что наша мать всегда говорила:
– Никто из моих детей, никто из моих детей.
И так далее и тому подобное. И мы идем, как Тесей или мусорщик в лабиринте, с нашими воспоминаниями, размотанными на нити из шелка или огня; и неизвестно какой силой убивая минотавров нашего вчерашнего дня, мы снова и снова возвращаемся к рождению нити, в наше Где. И что, Тесей или мусорщик будут носить в волосах алый мак из бумаги, или подвязывать штаны, как сверток, бечевкой, скрепляя штанины золотой нитью, как две рождественские хлопушки?
Небо теперь – голубая маска, скрывающая память, бухгалтерские книги и сокровища под стеклянным колпаком,
Рапунцель, Рапунцель, распусти волосы.
Бросай дудочку, свою счастливую дудочку.
Часть вторая
Двадцать лет спустя
15
Тоби
– Поет Дафна из мертвой комнаты.
Я говорю о мокрице и ее тропках на стене, о том, как она по-черепашьи поворачивается, и ее лапках, пишущих в воздухе телеграмму жалости,
– Приходи скорей. Я зарываюсь в закрытые веки стены, и стена с сочащимся привкусом света.
поет Дафна из мертвой комнаты.
Я хранила сон о двух разбойниках под подушкой, и мои разбойники ушли, насытившись моей последней сонной трапезой
на пляж, благословленный ракушкой
где зима льет бархатный солнечный свет
где маленькие пуговицы, как жемчуг
зеленые, как листва караки,
пришиты ко сну исповедью прилива
на морском дне печали моего брата.
В замочной скважине лета
я слышу грохот снегов.
На случай если солнечный свет убивает
я сделаю тебе, Тоби, соляную рубашку
с маленькими, как жемчужины, пуговицами
белыми, как бутон мануки,
вошью в рукава эту дугу моря
всю зиму с кровью твоей жизни.
Глядя на зеленую волну сквозь стекло огня,
я вижу багряную тень.
Тоби, я дам тебе булку голубого воздуха из пшеницы, которая растет в небесах, и опустошу моря ради райской отмели любви, и когда ты умрешь,
поет Дафна из мертвой комнаты.
я скажу, что ты жил в полумире, в микроскопическом местечке с надкусанными апельсинами, похожими на отравленный закат, где ни ветер, дующий только вперед, ни путь обратно, направляемый спелым плодом ночи, не в силах накормить или исцелить тебя.
– Тряпки, кости, бутылки, железный лом, железяки, жизнь на продажу,
поет Дафна из мертвой комнаты.
Теперь, Тоби, кем ты будешь, кем ты будешь,
на мясоперерабатывающем заводе, или в шахте, или в литейном цехе?
Теперь, Тоби, где ты будешь жить, где ты будешь жить
– в лачуге или бунгало, господь простит.
Теперь, Тоби, как ты умрешь, как ты умрешь
– выброшенным в яму из почему.
16
Наличные.
Тоби Уизерс развернул пачку банкнот по десять шиллингов и выложил их слоистой мятой лепешкой из мягкой ржавчины на маленький столик, по форме напоминающий ячейку сот с черным медом.
Один мир назад ульи в своих шляпах стояли в углу двора, и рой пчел в зарослях дрока, и яблоневый цвет, и яблоки размером с мир, до которых ребенок не дотягивается, а иначе для чего нужен рай, «гренни смит», «кентиш филлбаскет», «ром бьюти», «делишес», «джонатан», «айриш пич», и полосатые на вкус как зеленое мороженое, а иначе для чего нужен рай?
Наличные.
Десять шиллингов принес мясоперерабатывающий завод, где Тоби работал в сезон с хорошей платой, сверхурочными, премией, казенными сапогами, весь день вычищай кишки да принеси домой почку в кармане, запасную для твоего старика, ему шестьдесят, на пенсии, сидит в углу у печки, тряся коленкой или постукивая по краю стола тремя пальцами, вспоминая войну, которую войну,
Поражение в А
Поражение в В
Поражение во всей кампании.
Старик…
– Тоби, никогда не называй отца стариком.
Отец Тоби принимает пилюли из узкой бутылочки с красной этикеткой, испещренной буковками-букашками, с инструкциями и предостережениями.