– Вот ведь странно, – сказала Эми, – сегодня в утренней газете пишут о Луне и о полетах на Луну. Дескать, там собираются строить курорты. Так твой отец говорит.
Эми Уизерс сама газету не читала – времени не было. Ее муж наверху предавался унынию, а она готовила ему завтрак и держала заварочный чайник в тепле, пока вода кипятилась, и сквозь сизый дым и шипение одного безликого дня за другим она чувствовала отчаяние оттого, что не справляется, что позволяет яйцам течь на тарелки и забывает напоить кур. Разговоры о сне и слова яблочный пирог, атлас и луна навестили ее как старые друзья, чтобы утешить в вечной горькой печали из-за кулинарии и общей кутерьмы; из ее собственного мира, давно задушенного, несбывшегося и притягательно возможного. Она ухватилась за слова яблочный пирог, сон, луна и связала из них теплое полуминутное убежище от бесконечных тревог.
– Тоби, – сказала она, – твой сон означает путешествие. Я думаю, он означает много путешествий в течение долгих лет. С яблочным пирогом удивительная история, потому что папа принес из сарая несколько корзин, и я хотела испечь яблочный пирог, настоящий, по старому рецепту, к чаю сегодня или завтра вечером.
Она с подозрением посмотрела на Тоби.
– Ты же не знал, что я буду делать яблочный пирог к чаю, верно? Или тебе кто-то сказал?
– Смилуйся, мама. И я, кстати, собираюсь проехать много миль за много лет.
Он посмотрел на мать, на ее сморщенные, обвисшие груди, на ее смирение с обстоятельствами и на ее колени, на вечное выражение согласия, заботы и покорности, застывшее на губах, спорящее со страхом и одиночеством, которые время от времени всплывали в блеклых голубых глазах и текли по кругу, словно плененные; и он знал так же, как он знал, что все знал о своем сновидении про луну, но не мог облечь в слова, что его мать всю жизнь стряпает, стирает, передает сообщения и навещает больных с цветами и домашней выпечкой; и каждое воскресенье она произносит особую молитву – Господи, благослови и освяти эту пищу – или читает Библию и преломляет хлеб, возведя глаза на невидимого Иисуса, который говорит: Возьми. Ешь. Это плоть от плоти моей.
Всю свою жизнь Тоби знал, что его мать, которая никогда не покидала родного городка и ни разу не проводила выходной вдали от дома, действительно испытала то, что предвидела для него, много путешествий в течение долгих лет, потому что ее туфли изношены, а ступни не помещались даже в мужские тапочки, из-за чего те постоянно рвались. У нее выросли мозоли, одна или две, которые она ночью срезала бритвенным лезвием в ванной, полной пара; и она страдала плоскостопием, впалым сводом, как это еще называют; и варикозным расширением вен, как будто она успела исходить всю Европу, Азию, Южную Африку, Америку и Индию; хотя все это время она гнула спину в огороде с бобами, капустой и семенами моркови, которые никогда не всходили из-за ветра, приносившего разрушительное заклятье.
– Да, так и будет, Тоби, я не сомневаюсь. Я же говорила, что ты увидишь во сне будущее, пусть я и не верю в приметы.
– Не уверен, что я видел свое будущее, мама; скорее, мое прошлое.
Его мать улыбнулась.
– Это одно и то же, Тоби. Одно и то же под разными названиями.
Но как же он ненавидел, когда она расплывалась в этой апостольской улыбке, словно заключила союз с Богом и временем, если только бог существует; она словно избранное существо, что, возможно, так и было, однако мысль об этом вызывала в нем ярость и вину, ведь тогда разве он не обязан одевать ее в шелк и атлас и подавать ей завтрак в постель, вместо того, чтобы она кормила завтраком его; и каждый раз, когда она ему прислуживала, говорить:
– Позволь лучше мне, мама. А ты просто сядь у огня и отдохни.
Разве не так он должен поступать? А если, постарев, она начнет бродить бесцельно по округе, будет странно себя вести и ослепнет? Что он должен сделать? Должен ли он поместить ее в дом, где станет навещать ее раз в неделю, принося апельсины, фиалки или какие-нибудь другие цветы, и брать ее на прогулку, чтобы посмотреть, как накатывают на берег буруны; или угощать ее мороженым в теплую погоду? Или придется запереть ее в доме, нанять сиделку, чтобы та за ней присматривала, и позволить ей шататься повсюду, мешать ему и отнимать время и деньги, ради которых он вкалывал, создавая свое взрослое сокровище? А еще отец, что ему делать с отцом, когда он состарится и оглохнет, как дедушка, и надо будет ему постоянно кричать; когда он начнет трястись, пускать слюни, мочиться в штаны и плохо пахнуть? Как ужасно, подумал Тоби. Ему нужно денежное сокровище, которое поможет выстоять и узнать, где, почему и как.