– Дамочки из туалета.
И хватает за горловины серые свитеры и людей в них, тащит их к двери, заталкивает внутрь; так, крича на них, насмехаясь над ними, радуясь им, одевая их, как детей, одевает она мир глупых моргающих кукол, способных только вопить мама-мама и мочиться; да пройти полдюжины шагов, без направления и цели; и медсестра-маори с глазами цвета ручья и приплюснутым носом, думает: У меня будет сотня младенцев, и моя бабушка станет их нянчить, эх, под северным солнцем.
Так проходило одно утро, и каждое утро, и день; и проходили вроде люди, становясь нежными и дружными, как старые луковицы, не обещавшие дать цвет, выброшенные на свалку и утонувшие в грязи и слепоте, чтобы прорасти обособленной группкой темных, трогательных усиков и корней искалеченных цветов: нарцисса, тюльпана и листа крокуса, припорошенного снегом.
И вот ночь. Спальня и застывшие или блуждающие в страхе люди, знающие гору снаружи и бушующие там бури, закутываются в одеяла; все, за исключением Флоренс, которая сидит и расчесывает волосы, называемые серебристыми, спрятанные весь день под красным и синим носовым платком, повязанным на голову; Флоренс говорила о местах на севере и о том, что она там одна сирота, с двухлетнего возраста работает в городских пабах, разливая пиво для грубых и бородатых мужчин; как она, двухлетняя, садится на трамвай в город, пробирается сквозь толпу, но путешествует бесплатно, потому что она Флоренс, двухлетняя, работает официанткой в пабе. И Флоренс, сбрасывающей чары со своих волос до талии и называемых серебристыми, все верят, и никто над ней не смеется и не противоречит ее мечте; как и мечте любого другого человека, кроме жестоких и непристойных, который носит свою мечту, как нежность внутри сердца, чтобы ее согреть, но не делиться.
И серый кратер давно умершего безумца лежит пустым, готовый наполниться множеством истин.
37
В то самое время, когда Боб Уизерс бил куклу-преступника, а Питер Харлоу рождественским утром спрашивал: Кто гасит солнце? – на горе, где жила Дафна, тоже было Рождество.
Рождество с сосной, на третий день умершей, поставленной в комнате отдыха в углу и увешанной колокольчиками и звездами, хотя все из бумаги, но она сверкает и верится, что это звезды; и кукольный ангел наверху, с нарисованными голубыми глазами и светлыми волосами, и в вычурном серебряном балетном платье, как положено ангелу. Серпантин всех цветов вился по комнате, по горам, по Достопримечательностям, по стволам тополей и обратно.
И посылки, приходящие из ниоткуда, с пирожными, как Эверест, которые немедленно очищают от снега танцующие и ликующие люди в комнате отдыха; и черная почва торта разверзнута, раскрошена и намочена, но добыта из смородины, кишмиша и кристаллов вишни. И бутылки шипучки, выпитые через две или три соломинки, и ужасный выбор между малиной и апельсином, кровью и солнцем. И ночь колядок с улыбающимся и подобревшим белым племенем, вождь любезен, уже не в белом, а в полосатом темно-синем костюме и при зеленом галстуке, как положено вождю со склона горы на Рождество. И день с мужчиной в красном и ватном, жуликом, как говорят в мире, ряженым, санитаром в черном костюме и брюках без манжет и с сильными руками, чтобы хватать растерянных людей на другой стороне горы; а здесь он настоящий, зовется Санта-Клаусом, улыбается и дарит подарки: духи, пудру, белье, а старушкам пластиковый фартук с одинаковым узором – красная птичка, летящая куда-то по зеленому небу. Вождь и его коллеги-вожди все благожелательные, снисходительные и улыбчивые. И Флора Норрис стоит между двумя вождями и объясняет, и показывает на людей, и улыбается, когда Дафна с одним подарком в руке возвращается к Санте за другим – а почему бы и нет. Однако Санта с застывшей улыбкой и разгоряченным лицом, уже усталым, говорит резко:
– Нет-нет. Не надо жадничать.
Дафна стоит удивленная и пристыженная, полуобернувшись, чтобы пойти на свое место в углу, хотя ее другая рука все еще протянута, не за брюками или нижней юбкой с голубыми лентами, или тальком, или салфетками, которые подарили остальным; не за розовато-лиловой коробкой с лавандовым мылом, четыре лепешки которого лежат, туго стянутые целлофаном, и которое она держит в руке, а за чем-то другим, она не может точно сказать название, не может описать ни формы, ни размера, но она хочет этого, нуждается в этом и ждет, пока Санта, красно-белый Бог, стоящий посреди комнаты перед ангелом и деревом, поймет ее нужду. А он вытягивает свою человеческую шею из тяжелого кровавого халата и хмурится в досаде и нетерпении.