Никто не подошел к двери, и Медсестра снова постучала, махнув Дафне, чтобы держалась подальше от тени, на случай если кто-нибудь придет, увидит ее и все поймет, ведь любой дурак догадается по этим вытаращенным глазам, подумала Медсестра. Поэтому:
– Держись подальше, – предупредила она Дафну.
И снова постучала. Затем в нетерпении повернула ручку двери и вошла.
– Идем, – сказала она Дафне. – Мы возьмем чай и оставим деньги. Они поймут.
Но в комнате не было мебели, и шкафы были пусты, и ни в одной из комнат не нашлось ни единой вещи, словно там никто не жил.
– Какая прелесть! – воскликнула Медсестра. – Вот тебе и купили чаю. Столько сюда шли, и все зря! А как же корова, и куры на заднем дворе, и сад? Здесь должен кто-то жить.
Она снова прошлась по дому, открывая тумбочки и платяные шкафы.
– Странно, – сказала она. – Пыли нет, а люди как будто исчезли.
Сумасшедший дом, подумала она; возможно, сумасшедший сможет все объяснить.
– А ты что думаешь, Дафна?
Дафна не ответила, но подумала: Если я проеду сто миль, чтобы найти сокровище, я найду сокровище. Если я проеду сто миль, чтобы ничего не найти, даже если я возьму с собой деньги, я ничего не найду.
В общем, на пикнике пировали без чая, что очень раздражало и медсестру, и санитара, и водителя автобуса, и сестру Даллинг. Только пациенткам было все равно, они пили солнце и коричневый лед, пусть даже с привкусом овечьих копыт и старых бревен. А потом пришло время, и большое солнечное полотно встряхнули, избавляясь от крошек, свернули и упаковали, и пациенты, полные шипучих пузырьков и неба, забрались в автобус, который по дороге домой снова потел и скулил, оставив позади и пикниковый дождь, и долину, и гору, и черную длинномордую корову, теперь грустную, потому что никто не пришел ее доить, и она вздыхала не из-за ветра или бури, а лишь от собственной печали.
39
Год Рождества и пикника выдался запутанным и странным, не похожим ни на какой другой год с Рождеством или пикником; во‐первых, оба они были смертельно белыми, как вата фальшивого рождения, а цветок мануки нигде не закрепился, и ни один мир не мог следовать за ним. И в том же году, в зимнее время, состоялись танцы, на которых мужчин с той стороны горы призывали веселиться вместе с женщинами с их стороны горы, а вождь Флора Норрис и сестра Даллинг смотрели, приговаривая:
– Танцуй, танцуй. Вставай и танцуй. Как ты думаешь, для чего мы устраиваем танцы, если ты не танцуешь?
Так что пациенты танцевали по приказу, и женщины разоделись, как истинные леди, в те же яркие платья для пикника, хотя стоял июнь, когда ночь липла к оконным стеклам еще до захода солнца, а оштукатуренные стены комнат покрывались каплями воды или сыростью, как выражалась Флора Норрис.
– Смотрите, доктор, в комнатах сыро. Мы должны на это указать.
А вождь кивал и отвечал, что, конечно, он на это укажет, или запишет, или передаст тому, кто передаст его в надлежащую инстанцию.
Несомненно.
Да, стоял июнь, когда они плясали, когда в мире, как известно вам, в нем живущим, барышни примеряют платья на выход; и выбирают длинные перчатки; и в перерывах между разговорами о зубрежке и учителе музыки готовятся посетить свой первый настоящий бал и быть представленными епископу, или генерал-губернатору, или местному члену парламента, или еще кому-то, кто обладает достоинством и положением в обществе. Ах, июнь – время романтики, как бы ни были холодны скамейки в парке, или песчаные дюны и люпины, или сад, в котором теперь нет беседки, а есть маленький зеленый гномик, не предлагающий ни тени, ни даже сочувствия.
Мужчины в горном мире весь день готовились к вечерним танцам. Многие помылись, ради этого выстроившись в очередь у ванной комнаты и, получив соответствующее предупреждение, старались не тратить воду попусту; других помыли насильно, при этом санитар быстро окунал их в воду и тут же вытаскивал, затем надевал на них чистую одежду, чтобы они пахли лучше, чем после целого дня работы в саду и на ферме с коровами и свиньями, или после того, как сгребали уголь или сортировали грязное белье. Когда в час дня открылась столовая, те, кто мог освободиться от работы, пришли купить масло и крем для волос, или, может быть, новый галстук-бабочку с небольшой хитростью, потому что с ним не нужно бороться, достаточно просто прикрепить булавкой; или новый носовой платок, или ручку, чтобы положить в карман, как будто они работали в каком-нибудь офисе, а не были пациентами лечебницы. Так что, когда подошло время танцев, которые ожидались с шести до десяти часов, из города приехала группа и музыканты, лощеные, во фраках, сидели на сцене, ждали, перешептывались, улыбались, веселились. И женщины сидели на длинных скамейках у одной стены, а мужчины на длинных скамейках у другой стены, а между ними был начищенный пол, и повсюду пахло духами, тальком и маслом для волос, а медсестры, и Флора Норрис, и старшие вожди сидели на стульях с красной бархатной обивкой, наблюдая и показывая пальцем.