– Дафна, пришла телеграмма. Прошлой ночью умерла твоя мать. Мирно. Все хорошо.
На всякий случай она подала сигнал медсестре быть наготове. Дафна улыбнулась и станцевала фокстрот, или вальс судьбы, или максину, которую, по словам Фрэнси, танцуешь, когда сердца бьются в такт. Так максина или судьба? Или фокстрот? Дафна не могла вспомнить. Она знала, что был какой-то танец, но не могла вспомнить; и она отодвинула всемогущие розы и ширму так, чтобы Бог мог видеть, и исполнила свой танец под музыку прямо в кабинете, а затем вышла за дверь, пока Флора Норрис звонила.
– Сестра! Сестра! О чем вы только думаете? Заберите ее, заберите, она в отчаянии.
Дафну схватили во время последнего фокстрота, она даже не подобрала упавшую атласную туфельку, когда ее спешно увели в горную комнату, где оставили одну, под проливным дождем, без пальто, а ее мать тревожно звала от двери,
– Дафна! Дафна! Ты замерзнешь насмерть. Выйди из-под дождя.
А потом ее мать запела песню, которую знали все – Фрэнси, Дафна, Тоби и Цыпка, наполовину прорыдав ее так, что песня казалась трагичной и ужасной:
41
Дафна провела много дней в горной комнате, в то время как снег падал снаружи шорохом и шелестом белого, а белоглазки с крошечными стебельками костей сидели на вереске и раскачивались взад и вперед зелено-желтым облаком. И вот однажды дверь открыл человек, которого называли доктором, из племени врачей в белом, кружащихся вокруг вождя, как карусели вокруг высокого белого шеста, отдающего команды, и мы пойдем на представление, да, мы пойдем, Фрэнси, Тоби и Цыпка, только после свалки; посмотреть на толстую женщину с пятнадцатью мужчинами, вынужденными носить ее туда-сюда по сцене, и на карлика, который живет в кукольном домике, готовит еду на крошечной электрической плите и спит на дубовой кровати, покрытой розовым оборчатым пуховым одеялом, сделанным из перьев – кажется, дикого лебедя, летевшего один год и один день через снег во дворец. Нет, я не выдумываю, это правда. Мы пойдем на представление и будем бросать шарики, чтобы сбить с полки человечка или игрушечную собачку, которую завернет в серебристую и синюю бумагу и протянет нам конферансье, пахнущий матрасным тиком, самогоном и внутренностями резиновых сапог.
– Ах, – вежливо сказал доктор. – Позволите войти?
Он мог бы не притворяться, ведь медсестра открыла дверь, чтобы его впустить, и ему бы никто не помешал. Он подошел к Дафне, что уютно устроилась под одеялами в углу. Ночной горшок был полон и накрыт страницей из журнала, который Оливия, богиня, просунула в дверную дырку.
На странице написано: Затерянная плантация. Глава пятая этой захватывающей новеллы о силе и страсти. Затем мелким шрифтом: Продолжение.
Здесь рассказывалось о графине, которая уехала поправлять здоровье на чайную плантацию, принадлежащую ее кузену, на Цейлоне, чтобы обнаружить кузена мертвым и узурпатора, загорелого миллионера по имени Джеральд Уиттакер, безжалостно командующего плантацией. Так было написано на странице журнала, закрывавшей горшок, но доктор даже не взглянул на нее.
Он улыбнулся Дафне.
– Ну и как Дафна сегодня?
Дафна не ответила. Доктор потер руки.
– Мы сегодня чувствуем себя немного лучше, правда?
Потом он подался вперед, словно собираясь выдать какой-то секрет, и сказал:
– Может, Дафне хочется что-нибудь смастерить, связать шарф или сплести корзинку, разве не хотелось бы Дафне что-нибудь смастерить и ходить на занятия в парк с другими людьми; и вязать, и ткать, и шить, а не сидеть тут одной целый день, ни с кем не перекинувшись и словом?
Дафна не ответила, поэтому доктор повернулся к медсестре и сказал:
– Думаю, мы попробуем какое-нибудь рукоделие. Займет ее мысли, пока мы все не устроим.
Однако там было похоже на шерстяные фабрики, и Дафна закричала, увидев груды шерсти и людей в полузабытьи, собирающих нити, похожие на красных и желтых червей, и шьющих, и втыкающих иголки в полотно, вышивающих розу, потому что, видимо, повсюду существовало правило, что розы больше не растут в садах, а растут на скатертях, подушках, каминных экранах и ковриках, где красные и зеленые шерстяные черви пронзают их лепестки и разъедают их сердце, словно рак. Итак, комнату наполняли розы и шерсть, а люди собирали, разбирали, протыкали, сшивали, ткали. Ножницы хранились на специальном столе, и нужно было получить разрешение, чтобы прикасаться к ним, держать их и пользоваться ими, с медсестрой рядом на случай, если кто-то вздумает отрезать общепризнанное и надежное сокровище реального мира, оставив докторов, медсестер, клерков, официантов, продавцов, членов кабинета министров и всех прочих в растерянности, отсеченными и цепляющимися за невразумительный узор сна. Так что приходилось за всеми следить. Но Дафна закричала на шерсть, поэтому ее посадили в угол, в тишину за окном, а мать дала ей смазанную маслом оладью с малиновым вареньем сверху и пообещала еще одну, если будет сидеть спокойно и вести себя хорошо.