Поезд снова тронулся, и Боб поставил чашку и блюдце на пол.
– Мы можем положить их в сумку, и никто не заметит, – сказал он.
Тоби не ответил.
– Следующая остановка наша.
– Зачем ты все время это повторяешь, – возмутился Боб. – Конечно, следующая наша. Разве я сказал хоть слово против?
Они сняли небольшую сумку с полки и сели, выпрямившись. Боб надел твидовое пальто, которое Нетти прислала, когда умер ее муж. Она написала Бобу письмо, в котором говорилось: Приходи и помоги мне все сжечь.
И Боб отправился в город и наблюдал, как Нетти, его сестра, надзирательница на фабрике по производству пальто, сжигает остатки своего погибшего брака.
– Она бросала в огонь бутылочки с солью для ванн, одну за другой, – сказал он Эми, когда вернулся.
И Эми сказала:
– Для чего ей могло понадобиться столько бутылочек с солью для ванн? И зачем их сжигать? Девочкам бы они понравились, Дафне или Цыпке. Подумать только, бутылочки с солью для ванн. Какие, Боб?
– О, лавандовые, с цветами на этикетке. И старые пасхальные яйца, и коробки с конфетами, которые засохли и пахли соломой и картоном.
И Эми сказала, недоумевая:
– О боже.
Боб показал ей пальто и другие вещи, которые дала ему Нетти. И Эми сказала:
– Это твой размер, Боб. Носи его.
И Боб сказал:
– Я скорее умру, чем надену это вычурное пальто.
И вот он носит пальто и не умер, хотя и не задумывается об этом.
43
Они сидели в жуткой тишине на краю длинного кожаного дивана без спинки, и у них болели спины, и все же они продолжали сидеть прямо, глядя вперед, на сильный огонь, который ярко и холодно горел, как цветастый ледник. От камина не веяло теплом, и Тоби с отцом вздрагивали, глядя сквозь тяжелый защитный экран на пламя, безуспешно бушующее в железной клетке.
Тоби заговорил.
– Холодно, – сказал он.
Ему ответила старуха, сидевшая рядом на диване.
– Тепло. Вот прекрасный огонь, – сказала она, указывая на пламя.
Она приехала навестить дочь, сказала она, приезжала каждую неделю, знала распорядок дня и привыкла к местным странностям. Рядом с ней стоял коричневый бумажный пакет, полный пирожных с кремом, и термос с домашним чаем. Они с Альфредой собирались устроить пикник.
– Каждый раз, когда я приезжаю, мы устраиваем пикник, – сказала она Тоби. – Альфреда очень любит эти пирожные и предпочитает чай, приготовленный дома, а не в больнице. Ее можно понять, верно?
Последнюю фразу она сказала Бобу, вцепившемуся в корзину, которую они с Тоби несли на холм, и спорили, как дети, кто ее понесет:
– Дай мне, нет, дай мне. Почему это ты должен нести?
– А почему ты так хочешь ее нести?
– Чтобы мне было за что держаться.
В корзине лежал пакет с апельсинами и бананами и шоколадный торт.
– Да, холодно, – повторил Тоби.
Женщина с любопытством посмотрела на него. Она собиралась напомнить им обоим, ему и старику, который, судя по всему, дрожал, хотя сидел, закутавшись в нарядное твидовое пальто, что перед ними прекрасный огонь, и чего еще желать в такой студеный день, когда зима все еще держится?
– А зима держится, – сказала она.
Тоби сказал громко:
– Да, зима держится, у нее зубы, как у угря, внутри, потому и держится. Все, что она проглотит, никогда не вырвется из черной пасти.
Женщина растерялась и подумала: Это, должно быть, семейное. Я заметила, некоторые из посетителей еще более странные, чем пациенты.
Боб вдруг сказал:
– Не надо, Тоби. Ради бога, помолчи. Не говори такое вслух! Подумай о своей бедной матери!
Другие посетители в комнате молча смотрели на Боба и Тоби. А потом медсестра привела Альфреду, и мать Альфреды подошла к дочери, чтобы сесть рядом с ней. Альфреда была карликом трех футов ростом.
– Привет, шлюха, – хрипло сказала карлица и нырнула в пакет за кремовыми пирожными, которые проглотила одно за другим, не переставая говорить, а мать сидела и смотрела на нее. Когда Альфреда доела пирожные, она подняла термос.
– Что это?
– Это чай, – сказала мать. – Настоящий домашний чай. Выпьем по чашечке, а?
– Иди к черту со своим чаем. Что еще принесла?