Взгляд Динху скользнул в ночной полумрак. Тёмные контуры горных вершин и деревьев искажались в туманной дымке. Он созерцал мир и видел то, что не способны были разглядеть жрецы и священники других богов. Динху знал, что мир принадлежит тем, кто, достаточно силён, чтобы захватить, удержать и преобразовать его. Он знал, что ему делать. Глаза Динху мрачно блестели фанатичным огнём, который, казалось, выжигал его изнутри.
Забавно, что многие из жрецов и священников так долго служили своим никчёмным божкам, исполняли их повеления, гоняясь за призрачной властью. И всё напрасно. Теперь, когда на нефритовый трон Ченжера взойдёт владыка Учжун, который тайно состоит в Братстве Богини, этому наступит конец. Учжун будет беспрекословно служить великой Уранами, а за его спиной будет стоять он – Динху.
– Учжун,– тихо прошептал Динху, словно пробуя на вкус имя будущего владыки Империи Феникса. Он произносил его как молитву, как воплощение силы, которой ничто, и никто не сможет противостоять.
Динху ещё долго стоял у окна, залитый потоком звёздного света, и грезил о будущем. Некоторое время он мог позволить это себе, пока дела могли подождать. Наконец он отвернулся от окна, пересёк келью и, отворив дверь, скрылся в глубине башни.
Глава 7
На следующий день, после прибытия в лагерь, всех новобранцев построили на площади напротив здания войскового Приказа для принятия присяги. В первом ряду тагмы щитоносцев стоял злой и невыспавшийся Кендаг.
Накануне ему пришлось достаточно тяжко, ибо он до полуночи уговаривал коттера, взволнованного тем, что ему придётся принести клятву верности знамени Феникса, так как Джучибер относился к этому очень серьёзно. По мнению тайгета, степняк придавал слишком большое значение словам, которые ничего не значили. Невежественный и глупый язычник боялся навлечь на себя гнев своей Рыси-Прародительницы.
– Ладно,– после долгого и упорного спора, примирительно произнёс Кендаг.– Давай поступим так: ты будешь молчать, а я скажу, что ты не знаешь ченжерского языка. Поэтому ты можешь говорить всё, что тебе взбредёт в голову, а я буду говорить за тебя для них. Тебя это устроит?
В конце концов, Джучибер сдался. Сейчас он стоял в строю рядом с Кендагом, внимательно приглядываясь к тому, что происходило вокруг. Прямо перед ними расположились жрецы ченжерских богов. Каждому иноверцу перед принятием присяги они предлагали отречься от заблуждений и ложных богов, пойдя путём истинной веры. Некоторые наёмники так и поступали. Но когда звучал отказ, то, сопровождаемые неприязненными взглядами ченжеров, в дело вступали немногочисленные священнослужители той веры, которой придерживался присягавший.
Наконец, дошла очередь и до Джучибера. Как и рассчитывал Кендаг, среди присутствующих жрецов и священнослужителей не оказалось кого-либо знающего язык и обряды коттеров, и тогда тайгет предложил свою помощь. Набравшись наглости, он заявил, что его друг не только согласен принести присягу, но готов отречься от своих ложных богов и стать одним из последователей богини Уранами. Его слова вызвали оживление среди ченжерских жрецов.
– Скажи им, что все они полные дураки и трусы,– обратился к Джучиберу тайгет на его родном языке.– Да и вообще, обругай их как следует.
– Это ещё зачем? – коттер подозрительно посмотрел на лукаво ухмыляющегося Кендага.
– Не бойся. Смотри на алтарь и говори прямо в лицо вот этого жреца,– палец тайгета ткнул в сторону человека в тёмно-фиолетовом одеянии.
– Хорошо,– кивнул Джучибер,– раз ты настаиваешь, я скажу. Но запомни: никаких клятв я приносить не буду.
После этого, на каждый заданный ему вопрос он отвечал потоком ругательств и оскорблений, принятых у коттеров, из которых «сын шелудивой собаки» и «верблюжья возгря» звучали как ласковые прозвища. Его кивок и последующие слова были истолкованы Кендагом, как согласие принять все условия ченжеров. Едва сдерживая прорывающийся наружу смех и стараясь сохранить серьёзное выражение лица, тайгет с наслаждением «переводил» на ченжерский язык всё сказанное коттером.
Всё действо заняло не менее четверти часа, после чего оба друга вернулись в строй. Джучибер был несказанно удивлён поведением жрецов, которые выслушали его ругань с самым благостным выражением на их лицах.