— Юра, что?
— Нормально! Увижу — скажу!
— Не мешаю!
Сначала я увидел контрольное судно в десятках километрах от нашего «крейсера». А потом проклюнулся и он: сначала искоркой, потом конопляной скорлупкой. Она! По маркировке вижу: она! Дальность еще с запасом, все складывается по науке:
— Борис! Вправо пять, цель вижу!
— Вправо пять, — эхом его голос.
А самолет повернул так осторожненько, как на гончарном кругу.
На боевом у нас не у тещи: тут не рассидишься! Тут знай только — ноги в руки. Как лучник: выскочил, стрелу пустил — и поминай как звали.
Мне спешить нельзя. Я метку дальности подвожу к засветке цели затаив дыхание, как перед выстрелом. Вот она, родимая, в перекрестии меток азимута и дальности. Быть или не быть — сейчас покажет сама ракета.
— Схватила! — торопится Борис, как на рыбалке. У него тоже приборы контроля стоят.
Я и сам вижу: ракета взяла цель на сопровождение. Это, считай, аркан наброшен.
— Курсовой ноль! Сопровождение устойчиво! — сообщает Борис показания своих приборов.
— Подтверждаю!
— Пускай! Как дальность? — не столько дает команду, как спрашивает Полынцев.
— С запасом. Пусть привыкнет!
Контроль показывает, что теперь ракета самостоятельно ведет цель, внутри ее ядовито-зеленого корпуса приведен в готовность к самостоятельному полету весь комплекс аппаратуры. Пора!
— Командир, сопровождение устойчиво! Ракета к пуску готова!
— Сброс!
Я нажимаю кнопку. Самолет чуть подтряхнуло с левой стороны на правую. Удлиненная стрела ракеты, перехваченная треугольником крылышек, отделяется от самолета и плашмя, мертво скользит вниз. Ракета, отстав, теряется из виду. Пропала!
— Командир, двигатель запустился! — с ликованием доложил кормовой стрелок.
Много я слышал про эти пуски, а самому пришлось делать впервые. Никакие рассказы, никакие ожидания не стоят и десятой доли этого зрелища. Ракета выхватывается вперед самолета оранжевым взрывом. Ощущение, будто сейчас впишешься вместе с самолетом в этот шар огня. Но уже в следующую секунду стремительно отдаляющийся шар вытягивается в факел, а темный наконечник на нем только угадывается твоей ракетой. Линия полета огненной стрелы круто переламывается, и она почти вертикально взмывает вверх, в сумрак стратосферы.
— Ого-го, зафинтилила-а-а! Силища-а-а! — одобрительно замечает Борис.
Я суеверно помалкиваю. Кружок пламени на глазах отдаляется в яркую звезду и вот уже совсем исчезает, как выбившаяся над костром искра. И будто ничего не было. Только тонкий, розовато-прозрачный след расслаивается в еще холодных лучах только что приподнявшегося солнца.
— Сработано! — вызывает меня делиться впечатлениями Борис.
— Подожди, пусть дойдет! — держусь я как можно спокойнее, а у самого душа едва не выпрыгнет: неужели получилось?
Сколько еще до этой цели, представить только ту нашу баржу в океане и не одну сотню километров между нами. Сколько потребовалось человеческого разума достичь такой силы!
— Триста полсотни восемь, как сработал? — беспокоится ведущий.
— Пошла!
— Уверенно?
— Только и видали…
— Понял, нормально! Я — ноль первый! Циркулярно разворот на сто восемьдесят!
Мы свое сделали, и все стало на свои места. Теперь в центре внимания снова только один голос: ведущего. Однако одним ухом прислушивались и к другому: все ждали, выйдет с минуты на минуту кто-то чужой, непривычный в боевом порядке и скажет самое главное: результат работы. Этот голос оказался не совсем солидным, заливистым тенором:
— Триста полсотни восемь, вызываю на связь!
Летчики в боевом порядке друг друга на связь не вызывают. Там обходятся одним-двумя словами.
— Триста полсотни восьмой на связи, — также по полной форме ответил Полынцев.
— Триста полсотни восьмой, запишите результат! — звенело колокольчиком. И даже самолет, казалось, приостановился и двигатели приумолкли, чтобы получше послушать голос с контрольного судна. — Три ноля! Как поняли: три ноля! — слышно было, что они там с удовольствием повторяли эти «три ноля!», что значило прямым попаданием. Лучше ракету пустить нельзя.