А оказывается, нам не то что не завидуют, нас даже жалеют! В общем, на войне каждый сживается со своей стихией.
Последний мой боевой вылет перед отпуском состоялся 3 июня, а на шестое я был приглашен Центральным Комитетом комсомола Украины на радиомитинг молодежи Украины, борющейся за освобождение Родины. Меня пригласили как воспитанника комсомола, боевого летчика. Вместе со мной пригласили и мою семью: Полину Антоновну, мою жену, бывшую комсомолку, и дочь Марию, сегодняшнюю комсомолку.
На митинге были знатные люди — партизаны, летчики, танкисты, знаменитая девушка-снайпер Людмила Павлюченко и другие. Были представители ЦК Компартии и правительства Украины. Открыл митинг Д. С. Коротченко.
Мне предложили выступить. Накануне я написал текст своей речи. Я очень волновался, когда писал, и еще больше — выступая перед микрофоном. Ведь меня слушает родная Украина, слушают партизаны, подпольные работники, возможно, кто-нибудь из друзей, знакомых.
Я рассказал, как мы воюем, заверил, что полны сил и решимости драться до полной победы. Когда говорил о Днепре, о знакомых местах, где приходилось работать и служить, слезы начали душить меня, голос прервался.
…И вот я снова в полку. В мое отсутствие случилось несчастье: мой самолет «Запорожец» не вернулся с боевого задания. Молодой летчик, который пилотировал его, был сбит над целью. Мне предстояло получить другой самолет, полностью переоборудовать его по своему вкусу, проверить в воздухе и быть готовым к выполнению новых боевых заданий. Инженер корпуса полковник Гаткер предоставил мне право выбрать самолет из числа недавно прибывших с завода.
Семь полетов произвел я на новой машине, пока наладил работу всех служб самолета по своему вкусу. Самолет мне понравился своей скоростью, маневренностью, он напоминал мне мой первый самолет, но, кроме того, был более устойчивым на взлёте и посадке.
Проверяли и тщательно подготавливали свои рабочие места и мои товарищи — штурман Николай Кириллов, стрелок-радист Василий Максимов и стрелок Рогачев, бывший прежде в экипаже Александра Краснухина.
Встал вопрос об опознавательном знаке. Прежний ставить не хотелось.
Как-то полковник Гаткер спросил, нравится ли мне новый самолет.
— Как стрела, — ответил я, и тут же мелькнула мысль нарисовать вдоль фюзеляжа голубую, окантованную красным, изломанную стрелу в виде молнии. Экипаж одобрил эту идею, и стрела была нарисована.
С благодарностью я до сих пор вспоминаю симпатичного парнишку гвардии рядового Володю Зайцева, нарисовавшего стрелу. Каждый раз, бывая на аэродроме, Володя наведывался к самолету, по-детски любовался своей работой и с гордостью произносил: — И моя стрела метко разит врага!
Очень красиво получилось. Самолет стал выглядеть как-то внушительней. Глянешь на острие стрелы, и кажется, что даже скорость у него значительно больше, чем у других.
К боевому вылету у меня всё было готово. Предстояли бои на Курской дуге.
Над полем Курской битвы
Курская битва — одна из крупнейших в Великой Отечественной войне. Ход ее и значение известны теперь каждому школьнику.
Мы тщательно готовились и ждали приказа. Готовил и я свою эскадрилью, в составе которой были одни лишь молодые экипажи, имевшие очень малый боевой опыт.
Как только началось наступление противника из районов Орла и Белгорода в сторону Курска, мы начали бомбить скопления войск в этих пунктах. В моей эскадрилье летали я, два летчика — Шабунин и Чижов, на счету которых было по десяти боевых вылетов, и три летчика, только что приступивших к боевым полетам.
Первый день прошел благополучно. Все выполнили задание и вернулись домой. Погода установилась отличная, безоблачная. Время полета небольшое, в среднем три с половиной часа. Только и летать молодым экипажам. Но зенитная оборона гитлеровцев была такой плотной, что я очень беспокоился за своих необлетанных птенцов и всё свободное время учил их, как маневрировать в зоне зенитного обстрела.
И всё-таки не уберег их. На следующий день двух моих молодых летчиков сбили над Орлом. Оба погибли.
Осталось в моей эскадрилье четыре экипажа, и среди них один молодежный. Командир экипажа летчик Савельев — беленький безусый юнец лет двадцати, совсем еще мальчишка. Как о сыне тревожился я о нем. Долго беседовал с ним перед полетом, рассказывал о характере немецкой обороны, о том, как маневрировать в зоне зенитного огня, да разве можно всё передать словами? Только опыт является лучшим учителем.