Я знакомился с личным составом части, состоянием самолетов, организацией боевой работы, характером управления.
Здесь служили ветераны полка Александр Молодчий, Михаил Писарюк, Михаил Брусницын, Семен Нижнековский, работал заместителем командира эскадрильи наш бывший комиссар Анатолий Соломко, у него на счету было уже тридцать боевых вылетов. И экипаж у него подобрался прямо-таки многонациональный: второй летчик Рябоконь — украинец, штурман Узбеков — русский, стрелок-радист Чхаидзе — грузин и стрелок Давлетбаев — казах.
Экипаж дружный, слетанный, а стрелок Давлетбаев — вообще феномен. Он обладал таким острым зрением, что, как говорят, муху ночью в воздухе заметит, и был бдителен в полете. С таким стражем летать было безопасно, и Давлетбаев, как стрелок, был желанным в любом другом экипаже полка. А вот и своенравный, с необузданным характером, преданный долгу Павел Тихонов, совершивший около двухсот боевых вылетов; Володя Робуль — остряк, весельчак и прекрасный летчик — свыше ста боевых вылетов…
В общем, хорошие подобрались ребята. Полк богатый, 32 экипажа. Но в дальнейшем выяснилось, что летают на боевые задания всего 15 экипажей в эскадрильях и один экипаж управления полка.
Странное положение дел. Всю тяжесть боевой работы несут «старики», а молодые, многие из которых имеют солидный летный стаж, бьют баклуши. Надо вводить в строй молодых.
Командуя своей эскадрильей, я был всегда с людьми. От меня никто ничего не скрывал, никто передо мной не заискивал. Я знал всех и всё — кто чем занимается, что собой каждый представляет и чем дышит, в каком состоянии техника.
А в должности командира полка я первое время чувствовал себя «слепым». Я ничего не видел, мало что знал и, вероятно, многого не понимал.
Надо было требовать, а я хожу и расспрашиваю: что здесь происходит, с какой целью делается то-то и то-то?
— В этом мы сами разберемся, — снисходительно отвечает начальник штаба М. Алексеев, — вам это не нужно.
— Здесь вам следует только расписаться, мы сами всё сделали, — раскрывает передо мной папку начальник оперативного отдела В. Шестаков.
— О том, какие в полку моторесурсы, мы докладываем в дивизию, а они принимают решение, — отвечает на мои вопросы инженер полка Мизин.
Полк мне представлялся однажды пущенной в ход машиной, которая крутится в заданном ритме, повторяющемся изо дня в день, а командиру полка и делать вроде бы нечего.
Сиди, созерцай и благоденствуй. Даже боевую задачу полку ставит начальник штаба.
Для меня бездействие — смерть. А точки приложения не найду. Нет, командиром полка, видимо, надо родиться, а я рожден летать.
И когда началась боевая работа, я полетел на задание со штурманом полка А. Цеховым. Хороший штурман. Прекрасный самолет. Я снова в своей стихии. А на земле оставался М. Брусницын. Так один полет, второй, третий…
Приезжает в полк командир корпуса генерал Д. Юханов.
— Где командир полка?
— Командир полка на боевом задании.
— Кто ему позволил? Как он мог без разрешения оставить полк?
Когда я вернулся из полета, начальник штаба доложил:
— Был генерал Юханов, вас спрашивал. Велел завтра быть у него в 10.00.
В назначенный срок я был у Юханова.
Представительный командир. Солидная, внушительная внешность, прекрасная военная выправка, одет изящно. Лицо моложавое, красивое, выражение лица несколько холодное. Тон разговора — строго официальный.
Это был командир, у которого можно было многому поучиться. Но, к сожалению, его строгости, совершенно необходимой в армейских условиях, особенно в военной обстановке, порой недоставало малой толики уважения к личности подчиненных.
— По вашему приказанию майор Швец явился, — доложил я.
— Вы кто? Командир полка или рядовой летчик? Почему без моего разрешения ушли на боевое задание?
И началась, согласно бытовавшему шутливому выражению, «мораль с продолжением». Может быть, он говорил и что-то дельное, полезное, но тон его сразу парализовал меня; он говорил, а я стоял, слушал и ничего не соображал и чувствовал себя как напроказивший школьник. Ничего полезного для меня этот монолог не дал.
Тут же находился генерал С. Федоров — заместитель командира корпуса по политической части. Когда Юханов произнес: «Можете быть свободны», — Федоров повел меня к себе, пригласил сесть. Я этого человека от души уважал и чувствовал себя с ним более свободно. Началась непринужденная беседа. Он подробно расспрашивал, как я вхожу в новую роль, ознакомился ли с полком, что знаю о нем.