– Вот только вы противоречите сами себе, – сказал я. – Вы говорите, что народ не достоин существования, если посягает на жизнь другого. И подспудно намекаете на то, что большинство граждан КЧС можно со спокойной душой уничтожить, ведь они враждебны нам.
Евгений вдруг прищурился и чуть наклонил голову, словно что-то заметил. Я почувствовал что-то неладное и смутился. Через секунду мне показалось странным, что я вообще сказал эти слова. Их словно бы мне кто-то подсунул в голову.
– В некоторой степени ты прав, – сказал Евгений. – Они хотят уничтожить вас, а вы имеете право уничтожить их в ответ. Это право сильного. И в галактических масштабах оно будет работать гораздо лучше, чем на Земле. Однако я и не собираюсь вам приказывать идти неисчислимыми ордами на редуты врага. Мы пока что должны сделать хотя бы минимальное – убить ровно одну фигуру. Короля. А затем сломать их идеологию. Разоблачить, осмеять, вырубить с корнем из умов следующих поколений. Это значительно упростит все последующие шаги, – взгляд Евгения преисполнился некой мыслью, которую дракон вскоре поспешил со мною поделиться. – Кстати, по поводу твоих слов о противоречии. Не мы это всё начали. Хочется задать тебе вопрос – а чем были тогда в своё время лучше революционеры, которые пытались уничтожить класс угнетателей? Они желали освобождения народам Земли от устаревшей модели и хотели перевести их жизнь на новую, более совершенную. Да, отнюдь не каждая революция была обоснована. Но неужели те немногие справедливые революционеры должны были сжалиться над дармоедами, которые закабалили сотни миллионов людей и имели такие богатства, какие за сотню жизней не истратишь? Разве должны они были продолжить добровольно отдавать свою кровь ненасытным кровопийцам? – Евгений явно почувствовал внутри меня сомнения, смерил высокомерным взглядом и продолжил. – Ты, Виталий, очень смахиваешь на раба, что защищает своего рабовладельца, утверждающий при этом, что повесить его на столбе и освободить тысячу рабов, это отвратительно, потому что рабовладелец – тоже, оказывается, человек. Хотя тебя самого он за настоящего человека никогда не посчитает. Даже если ты сам станешь рабовладельцем. Ты для него навсегда останешься человеком второго сорта. Если не третьего.
– Это совершенно другое, Евгений, – сказал я сначала. А затем внезапно для себя добавил. – Это не оправдание для убийства.
А! Вот и оно! Мне мгновенно стало ясно, что это не мои слова, что это не я сказал, а кто-то другой сказал это моими устами. Я нахмурился и непонимающим взглядом уставился в невидимую точку впереди, примерно на уровне живота Евгения. Неужели меня кто-то контролирует, а я это понял только сейчас? Евгений тоже нахмурился, а затем вздохнул, посмотрев куда-то в сторону. В его глазах повисла злоба и непонимание одновременно.
– Если это другое, Виталий, то я не понимаю, почему вы упорно сражаетесь с силами Упадка? – спросил Евгений, повернув ко мне голову. – Они ведь тоже люди, говорят на вполне человеческих языках. Некоторые даже русский знают. Почему вы не щадите пленных, не отдаёте их со смиренными улыбками, не забывая извиниться за предоставленные неудобства? Ну же, Виталий, пойди на линию соприкосновения, выбрось своё оружие и попробуй договориться с ними по-человечески, «цивилизованно», как они часто любили тогда говорить, – глаза Евгения налились кровью, отчего цвет его фиолетовых глаз стал темнее. – Да они с тебя кожу сдерут, на твою же собственную камеру это снимут, а твоё тело затем по частям выстрелят из пушки в сторону позиций твоих соотечественников. Думаешь, я это всё из головы беру? Отнюдь, я слишком многое видел. И я повторяю свой вопрос – ты этих существ хочешь перевоспитать?
Я не на шутку испугался исходящей от дракона злобы. Он вдруг стал казаться мне не цивилизованным, каким я его увидел сразу, а жутким и диким, казалось, что он сейчас набросится на меня и тут же убьёт за то, что я посмел с ним спорить.
– Евгений, я… – я смотрел в его глаза с нескрываемым ужасом. – Постойте! Я не говорил этого…
А ведь так и было. Хотелось объясниться, но вдруг я заметил, что образы перед глазами сильно изменились. Изменился Евгений – его одежда превратилась из красивой в какие-то обноски нищего, из его пасти закапала вязкая слюна, на когтях появилась спёкшаяся кровь, чешую поразили уродливые миазмы, а глаза зажглись зелёным огнём; изменилась свеча – в огне я увидел лица, те самые посмертные маски погибших немецких солдат в администрации Сталевара; изменилось всё остальное – оно невидимыми глазу, но видимыми сознанием образами навевало чувство, что окружение болеет чем-то страшным, неизлечимым. В нос ударил запах смерти, крови и разложения. Во всём этом фонтане ощущений я всеми силами пытался убедить себя, что всё это неправда, ненастоящее. Но это безумие выглядело чересчур реалистично, чтобы я мог разубедить себя в этом.