В словах Светы наконец появилось тепло, а сама она загорелась энтузиазмом. Она с вожделением рассказывала мне о своём прошлом, о подвигах своего отца, о трудолюбивой матери, что безуспешно пыталась найти для дочери жениха, о брате Иване, который продолжил дело отца и боролся с западным империализмом в Африке. Я слушал с интересом, не смея её перебить даже маленьким вопросом.
Когда она начала рассказывать про период колонизации, её голос стал напряжённым. Когда она говорила про Вторую Гражданскую, он становился полным злобы. Когда она упоминала злодеев-вождей Движения за Всестороннее Развитие (ДВР) и их солдат – рычала и ругалась.
«…Тёмные страницы истории современной России не замалчивались, но воспоминания о них никого не радовали. Та война – торжество жестокости внутринациональной борьбы, где погибло шестьдесят четыре тысячи человек из восьмисот тысяч поселенцев. Свидетелей той войны уже давно нет в живых, но различные их свидетельства до сих пор заставляют стыть кровь в жилах моих современников…»
– Ладно, Свет, давай лучше оставим эту тему, – сказал я, когда эмоциональный накал в словах драконицы достиг своего пика. – Я помню всё это. Мы все помним. И не забудем никогда, к чему может привести стремление дегенератов-гедонистов причаститься к гибельной иностранной культуре за счёт других. Каждый русский проклинает тех, кто предал собственный народ ради набитого брюха. И смеётся над каждым, кого новые хозяева в один момент выбросили на обочину истории, подобно протухшей тряпке, когда они перестали быть нужны. Не знаю, можешь ли ты видеть происходящее вне этого маленького мира, но мы больше не зависимые. Времена изменились. Мы боремся с чужим влиянием, а не позволяем ему проникнуть в наше сознание по причине «свободы мысли». Мы давим вражескую пропаганду и распространяем свою, чтобы враг сомневался в себе и переходил на нашу сторону, ведь русский – не только национальность, но и образ мысли. Мы не дадим повториться той истории, которую ты мне рассказала.
Света приблизила голову ко мне и аккуратно потёрлась об меня своим вытянутым лицом, подобно кошке. Его озарила добрая и искренняя улыбка, глаза загорелись ещё ярче.
– Твои слова греют мне душу, Витя. Очень надеюсь, что это и правда так.
– Я не обманываю. Обман – не есть добродетель.
– Говоришь словами Евгения? Значит, и правда не врёшь.
Я хотел прикоснуться к голове драконицы, лежащей на моих коленях, провести рукой по её длинной шее, но меня вдруг остановил вопрос – а сколько вообще лет ей было на момент смерти? Вопрос, в общем, риторический – совершенно очевидно, что рядом со мной вообще-то лежит отнюдь не молодая женщина, с которой я мог бы фривольничать. На секунду даже стало стыдно за то, что я обращаюсь к ней на «ты».
«Смею заявить, товарищ Чудов, – подал голос СЕКАЧ, – что СВ-0М-Ж после смерти и попадания её души к Владимиру прошла ментальную трансформацию. Формально она та же самая Светлана Омарова, но на самом деле – её версия около тридцати лет от роду, ныне фактически вечно молодая».
«Очень непонятно выражаешься, железка. Давай-ка попроще».
«Иными словами, товарищ Чудов, вы можете не смущаться из-за мыслей о её возрасте. Психологически она молода, как вы. Старческие проявления низведены умельцами Владимира».
«Откуда тебе знать? Это вовсе не общеизвестный факт, записанный в архивах».
«Мне удалось получить ограниченный доступ к цифровой матрице СВ-0М-Ж. Информация оттуда».
«Что за самодеятельность, железка? – спросил я возмущённо. – Я запрещаю тебе лезть в головы других. Секреты должны оставаться секретами».
«Слушаю и повинуюсь, товарищ Чудов! – живо ответил СЕКАЧ. – Больше такого не повторится».
Глава 8. Обыденность
После раскрытия небольшого секрета мои со Светой отношения приняли интересный оборот. Шесть дней в неделю мы поддерживали официальные отношения учителя и ученика, упорно трудились ради моего умения управлять энергией, а вечером субботы, если я успешно проходил испытание, драконица приглашала меня в свою комнату, где мы предавались различным «утехам». Например, смотрели кинофильмы, разговаривали о насущном да читали вслух разные книги. Иногда играли в шашки. Если я проваливал испытание, то с позором уходил в свою комнату, где скрупулёзно и с печалью на душе изучал ошибки.